Горькая рябина - Василий Дмитриевич Оглоблин

До свадьбы оставалась неделя, хлопот было по горло: надо было сшить венчальное платье, фату, приготовить продукты, с которыми становилось все труднее и труднее. А дорога становилась все хуже и хуже и не на шутку начинала разгуливаться степная метелица.

И Вилли, нажимая на газ, спешил.

Глава

XVI

Марина отдалась любви со всей широтой ее пылкой юной души, со всей нежностью и страстью ее чистого девичьего сердца. Как возникает и разгорается первая чистая любовь в девичьем сердце навсегда остается тайной. Она любила Вилли не только как молодого красивого и умного мужчину, но все, что было с ним связано. В его отсутствие она часто заходила в его комнату и дышала воздухом, которым дышал он. Это был совершенно иной воздух, не такой как в ее комнате. Это был его воздух. Она рассматривала и прикасалась к вещам, которыми он пользовался. Вот его бритва, он ежедневно пользуется ею, и она тоже пахла особым, его запахом. Она нюхала его туалетное мыло и одеколон. И в них был его запах, особенный и неповторимый. Она перелистывала книгу, которая лежала на тумбочке, ее он читал перед сном. Это был не соман, не детектив, а философский трактат, где она ничего не понимала. Она садилась на его кровать и шаловливо подпрыгивала на панцирной сетке. Но больше она грустила. Она садилась к окну и поставив локти на подоконник, клала голову себе на руки и задумчиво смотрела на пустынную улицу в ту сторону, где был он. Так, не замечая времени, она могла сидеть в оцепенении и глядеть на заснеженную улицу и час, и два, и три. И тогда ей было грустно до слез. В ней уже зарождалась женщина со всеми ее тайнами и инстинктами, первым из которых пробуждалось чувство ревности. Но когда он был дома она была необыкновенно нежна с ним, моментально, интуитивно угадывала любое его желание и специла исполнить его еще до того, как он просил ее об этом: сварить ли ему чашку кофе, подать ли ему полотенце, почистить ли его мундир, пришить ли болтающуюся пуговицу или поцеловать его.

В тот зимний вечер, в рождественский сочельник он вернулся очень поздно и оставил машину во дворе, чего до этого никогда не делал, приезжал всегда с шофером.

Рождество Христово в семье Калиновских праздновали всегда по-старому стилю двадцать пятого декабря, не признавая новых советских перемен.

– Где ты так долго был? – спросила она, обнимая его и уловив запах спиртного, – я уже надоела тебе, и ты развлекаешься с друзьями в своем казино? С друзьями, а может быть с девицами легкого поведения?

– Марина, как тебе не стыдно не только говорить мне это, но даже подумать об этом?

– От тебя пахнет вином.

– Да, я выпил одну рюмку старки, но не в казино, а в Богодуховке у отца Василия.

– В Богодуховке? Это же далеко от Хорола.

– Я один ездил в это село и договорился со священником Богодуховской церкви о дне венчания.

– Милый мой! Ты так устал. Один без шофера ездил в такую даль по такой скверной дороге и погоде. Прости меня за мои темные мысли, прости пожалуйста, я так ждала тебя.

– Прощаю. Там не батюшка, а Кудеяр-разбойник. Двухметрового роста, в два раза шире меня в плечах, лапищи как лопаты и голос словно колокол на Иване Великом. Лукав и жаден, еще не венчал, а уже выклянчил полтысячи. И живет по-барски. Дом – полная чаша, а хныкает как нищенка: приход мал, доходов нет, только от покойников. У него и выпил ромку водки, правда, водки чудесной – старки. Я такую в первый раз попробовал. Ну и о чем же вы договорились?

– Тридцать первого декабря в шесть часов вечера он нас обвенчает.

– Так это же совсем скоро.

– Да, осталась неделя. Завтра к портнихе, шить венчальное платье, фату и все необходимое. И в новый год мы с тобой станем мужем и женой. Кончилось, милая, твое девичество, золотая пора жизни. Кончились твои забавы. Будешь ты бабой, станешь рожать детей, стирать пеленки и петь колыбельные песни над люлькой. Нет, нет, ты никогда бабой не станешь, ты всегда будешь обаятельной, притягательной, желанной и любимой. Всегда! У нас будут замечательные дети, красивые и умные. Мальчик и девочка.

– Спасибо, милый! А если… Ах, не буду об этом.

– Обвенчаемся без излишней помпезности, тайно, никого лишних, ты, я и шаферы, от меня будет наш Отто. А ты возьми свою лучшую школьную подругу. Отец Василий очень опасается, чтобы не случилось огласки, он хотя и большой, и грозный, а в душе трусилка, он ведь может лишиться прихода и сана.

– Отчего же, милый?

– А оттого, что он не имеет права венчать католика с православной, это запрещено законами церкви.

– О, Боже мой!

Марина задумалась. Ее соболиные брови сомкнулись в переносье, в веселых глазах сверкнула боль.

– И все против нас, нашей любви, и война, и различие вер. Но все равно, любовь моя, это будет настоящее венчание?

– Глупенькая моя, конечно настоящее. Бог-то ведь для всех един. А в свою книгу поп запишет меня тоже православного вероисповедания.

И вдруг весело рассмеялся.

– Ты чего, милый?

– Представляю, как, в эту святую ночь будет богодуховский поп отец Василий служить ночное бдение, ведь он за нашей с ним трапезой выпил один не менее литра разных водок: украинской с перцем, старокиевской, старки, Ерофеича, и еще каких-то крепких настоек и сьел целую курицу и массу прочей снеди. Крепко живет богодуховский поп. Весело, должно быть, будет гудеть его густой бас в нетопленной с прошлой зимы ветхой церкви, где молился перед походами еще Богдан Хмельницкий. А ты чем занималась?

– Тебя ждала, молилась, украшала елку, скучала.

Вилли посмотрел на часы.

– Поскучай, милая моя, еще немного, а я съезжу за нашим Отто. Встретим Рождество Христово опять вместе.

– И скрипка опять будет?

– Обязательно.

– Ты ведь быстро?

– Не более четверти часа. Он уже ждет меня. Я обещал заехать за ним в девятнадцать.

Рождество Христово встретили торжественно, как ни разу не встречали до этого. Это было самое счастливое Рождество в жизни Марины. И не один и не сто раз, вспоминая эту ночь, плакала Марина под сатанинский вой заполярной пурги, плакала горько и тайно, спрятавшись подальше от людских глаз, тайно потому, что