Горькая рябина - Василий Дмитриевич Оглоблин

– А вот, господин майор, не изволите ли с перчиком? Очень пользительная водочка.

– О, да, да.

– А вот какие чудеса приключились под новый год в одном нашем селе неподалеку, – гудел отец Василий, начав было рассказывать историю, о черте, кузнеце Вакуле и Солохе.

– Отец Василий, историю эту о кузнеце Вакуле и Солохе мы знаем, нам ее рассказал пасечник Рудый Панько пером Гоголя и случилась эта история не в новогоднюю ночь, а в ночь под Рождество, – перебил его Вилли, громко рассмеявшись. – Вы думаете, что мы уже такие темные люди, что не читали "Вечера на хуторе близ Диканьки". Я Гоголя почти всего напамять знаю.

Отец Василий заморгал оторопело глазами и смущенно умолк.

– Ну, тогда "Старочки", господин майор, преотличнейшая водка, целительная.

– О, да, да.

А Марина, не слушая щебетанья попадьи, сидела и умала: "И что это батюшка, наговорив столько красивых возвышенных слов о царском достоинстве, о божьем благословении, об обете вечной верности, о духовном единстве, о милосердствующей долготерпящей любви, о самоотвержении для общего блага, о нравственной красоте, закончил свое длинное и красноречивое поучение двумя страшными словами святого Иоанна Златоуста: все пропало?"

И она сидела, смущенно улыбаясь и влюбленно глядя в глаза мужа, ни к чему не притронувшись, а в голове билась как бьется кровь в жилке на виске одна фраза: все пропало, все пропало, все пропало…

– Что вы, моя голубонька, такая печальная? – сострадательно посматривая на Марину, спросила попадья, – радоваться надо, а у вас на лице печаль?

– При печали лица сердце делается лучше, – изрек громогласно отец Василий, – так в Екклесиасте сказано. И при смехе иногда болит сердце и концом радости бывает печаль. Так-то, матушка. Глафира. Каждая девица печалится, когда перестает ею быть. Сие мудро…

Назад ехали весело. Марина села рядом с мужем, а Отто и Настяна на заднем сиденье. И Марина слышала, как Настя часто шлепала по рукам подвыпившего майора и тихо взвизгивала.

– Ка зна що.11

А ночь была по-новогоднему обворожительной и поистину поэтичной. Полная луна величаво плыла в небе, сыпался негустой снежок и снежинки в призрачном голубоватом свете казались нарисованными кистью великого художника.

"Сквозь волнистые туманы

Пробирается луна,

На печальные поляны

Льет печальный свет она".

Восторженно произнес Вилли, – кто еще кроме русского поэта может сказать так? Никто. И такого поэта может иметь только великий народ. Интересно, как встречают новый год мои сограждане? Невесело встречают. Мечтали, что на новый год они зададут пир на весь мир в Московском Кремле, а сидят съежившись в блиндажах и ощупывают свои шишки да перевязывают раны.

В неглубокой, занесенной снегом балочке, не доехав ста шагов до горбатого мостика, они застряли основательно. Выбив колесами глубокие ямы, машина села на брюхо. Пришлось изрядно попотеть. Отто, Вилли и Настя ломали обочь дороги сухой кукурузник, охапками носили его и гатили под колеса машины, Отто с Настей толкали сзади, она дико выла, но все же еле-еле вылезла и вскарабкалась на мост. Провозились не менее часа и все забеспокоились, что новый год встретят в дороге и что совсем испортят настроение Екатерине Павловне. Но к счастью выбрались, проскочили мостик, вылетели на пагорбок, а дальше до самого Хорола по бокам дороги шли поля неубранной кукурузы и ее сильно не перемело. В одиннадцать часов были дома.

Екатерина Павловна встретила их на крыльце.

– Слава тебе, Господи. Обвенчались?

– Обвенчались.

– Благолепно батюшка служил?

– Благолепней некуда, – ответил, улыбаясь, Вилли, – не поп, а сам архиерей или епископ. Голосище – уши затыкай.

– Ну, то что ж, с законным браком и тебя, доченька, и тебя, Вася.

– Спасибо, мама.

– Спасибо, Екатерина Павловна.

– Дай Бог вам долгой-долгой супружеской жизни, а мне внучат. Давайте теперь и свадьбу отпразднуем как Бог дал и новый год встретим. А скрипач-то над что-то мне кажется веселенький больно?

– Заезжали мы на полчасика к батюшке, ук больно он просил, неудобно было отказаться и Отто обильно "возлил" с отцом Василием. Большой любитель батюшка выпить, говорит, что ни что входящее в человека извне не оскверняет.

– Небогатая будет наша свадебка, да что поделаешь, время такое, война. И я со своим Николаем, отцом Марины тоже в войну венчана, тоже бедненькая была свадьба, но народу было много, а нас всего-то пять человек. Совсем бедненько.

Часы на стене показывали четверть двенац атого и все сели за стол. Пока выпили за новобрачных, за минувший год, дай Бог, чтобы он никогда больше не повторился, кровавый и огненный, стрелка на часах доползла уже до цифры одиннадцать, до наступления нового года оставалось пять минут. Вилли откупорил бутылку французского шампанского, шипящего и искрящегося золотыми искрами, наполнил высокие бокалы из голубого чешского стекла.

– С новым годом!

– С новым счастьем!

И посидев за столом еще с полчаса, все разошлись по своим углам. В новое счастье никто не верил и тост прозвучал как-то фальшиво и неуверенно. И всем стало немного неловко и совестно за обман самих себя.

Марина, поцеловав мать и Настю, впервые за все ее отрочество и юность пошла спать не в свою светлицу, а в комнату мужа, где стояла новая роскошная кровать, привезенная только накануне, с парижским постельным бельем.

Отто, едва коснувшись головой подушки, начал свистеть носом, словно играл на скрипке. Екатерина Павловна улеглась с Настей на Марининой березовой и скрипучей от старости кровати. Они долго шептались.

– Ой, страшно мне, тетенька Катерина,– шептала Настя в самое ухо, – жутко мне аж мороз по жилам.

– Отчего же тебе страшно?

– Сама не знаю, а жутко. И в церкви было жутко.

– Все оттого, что в неверии ты живешь, ясочка моя, если бы верила в Бога…

– Нет, тетя, за Мариночку страшно. Немцев-то под Москвой разгромили, гонят теперь. Вот-вот у нас будут. Что ж тогда?

– Не знаю, милая, сама об этом день и ночь думаю, сна лишилась, покоя лишилась.

– А еще страшно оттого, что батюшка свою проповедь закончил словами какого-то Златоуста – все пропало. К чему он это сказал? А?

– Так и сказал: все пропало?

– Так, тетенька, и сказал.

– Бог его знает. Спи давай.

– А я, тетенька Катерина, сегодня в первый раз в жизни выпила шампанского и в первый раз после прихода немцев наелась досыта.

– Вот и спи. На полное брюхо сладко спится. Спи, благословясь.

– Тетенька Катерина, А Мариночка у батюшки сидела сумная, сумная. Матушка ласкала ее, целовала, называла моей нагидочкой и зиронькой, щось щебетала ей без умолку, а она словно каменная, не улыбнулась ни