Горькая рябина - Василий Дмитриевич Оглоблин

Марине было и безумно радостно, вся она трепетала от одной мысли, что вот-вот в ее жизни произойдет огромного значения событие, свершится великое таинство – венчание. Но кратковременным восторг и радость вдруг сменялись печалью и ей хотелось броситься лицом в подушки и плакать, плакать, изойти слезами, как исходит дождем осеннее небо перед первыми заморозками. Печально было от того, что вот и кончилась ее беззаботная юность, ее девичество, что завтра она проснется совсем другим человеком, женщиной, женой. И будущее, совсем близкое будущее было таким шатким, таким неопределенным, таким пугающим ее, страшным. Она после разгрома немцев под Москвой была совершенно уверена в том, что фашисты не только никогда не возьмут Москву и Ленинград, не только никогда не победят Россию, но будут полностью разгромлены, повержены в прах, и что все это ее счастье так зыбко, как тонкий слой мха на поверхности бездонного болота, так кратковременно, как выпавшая перед восход солнца обильная роса; стоит только всплыть над горизонтом солнцу и плеснуть на землю свои первые прямые и острые лучи и роса испарится легким дымком, исчезнет. Ей казалось, что она уже добежала и стоит запыхавшаяся, растерянная над обрывом, на самом краюшке широкой и глубокой пропасти, и ей надо, непременно надо перепрыгнуть через нее, но она была не совсем уверена, даже больше – совсем не уверена, что найдет в себе силы совершить этот прыжок. Ей казалось, что она непременно сорвется, едва коснувшись ногой противоположного травянистого берега и полетит в пропасть, на острые камни и разобьется вдребезги. На глаза ее навертывались слезы и ей хотелось плакать, плакать долго, неутешно, и было жалко себя.

Прибежала Настя, ее лучшая школьная подруга, согласившаяся быть ее шафером, держать над ее голово венец во время венчания.

– Ще немае жениха?

– Ждем, Настюша, вот-вот подъедет.

– Ой, Мариночка, Мариночка, а мени чогось так боязко, боязко. Боягузка я.

– А тебе-то чего, Настюша, бояться, ведь не ты идешь под венец.

– С, Мариночко, ходять слухи, що ось-ось усих хлопцив и дивчат будуть у Нимеччину отправлять, на працю.

– Вилли поможет тебе, тебя не отправят.

– А як його нэ будэ?

– Тогда не знаю.

– А що будэмо робыты, як наши прийдуть?

– Не думай об этом. Люблю я его, хоть год да мой, хоть месяц, хоть неделю – да мой.

– Ох, и отчаянная же ты.

– Вот полюбишь, то тоже станешь отчаянно.

– Кого полюблю? Хиба тэж нимця? Жодного парубка у мистички немае.

– А Коля Радченко чем тебе, не жених?

– Коля хлопец гарний, Та дэж вин? Коля на фронти, Коля нимцив бье. Мабуть вже литае, вин же на летчика учился.

– Летает Коля. Сказанула токе. На печке твой Коля отлеживается, бока прогревает.

– Як так?

– А так. Коля у нас на кирпичном заводе в лагере военнопленных сидел. Мой Вилли выручил его, от верной смерти спас, отпустили его домой, сдали прямо в руки тетки Ганны. Если бы не Вилли, то погиб бы Коля в том лагере.

– Оце да. А я и не знала. Бачилась з ним?

– Нет, не видела. Мама ходила к тетке Гачне, то видела, худой как скелет кости да кожа, сейчас, наверное, уже поправился. Не тужи, Настенька, а Коля тебе не пара. Вот вернутся наши, то женишков будет как кавунов на Сорочинской ярмарке, выбирай любого, самого красивого и самого спелого, с чубом, с черными усами и обязательно гармониста, а то и баяниста.

– А ты тогда куда? А с тобой что будет?

– Я-то? А я известно куда, в тюрьму, на каторгу, в далекий колымский край, где морозы, говорят, под шестьдесят.

– Да ты що?

– А куда же бльше? Моя песенка будет спета. Начну "Чубчик" петь. Помнишь "Чубчик-то?" "А я Сибири, Сибири не боюся, Сибирь ведь тоже русская земля".

– О, Марина, не шути так, не пугай.

– А это и не шутка. Это – серьезно.

– И ты решилась?

– Вот когда полюбишь, то узнаешь, что это такое. И в огонь, и в воду за любовь свою готова пойти, на смерть даже.

Разговор подружек оборвался, к калитке подкатила машина и в хату вбежал Вилли. Екатерина Павловна уронила голову на грудь дочери и заплакала навзрыд.

– Доченька моя, кровиночка моя родная, и куда же ты, мое дитятко от меня улетаешь, на кого ж ты меня, сиротинушку, покидаешь?

– Ну полно, полно, Екатерина Павловна, лучше благословите нас в добрый час.

Екатерина Павловна, утирая слезы, сняла трясущимися руками с божницы икону Божьей Матери и трижды перекрестила их старенькой, с облупившейся краской иконой.

– Бог благословит. Ступайте с Богом.

И когда за машиной, взвеиваясь, завихрился снежок, и она быстро исчезла из вида: мать упала на колени перед иконами и запричитала, глотая слезы:

– Господи, Иисусе Христе, Единородный Сыне Безначального Отца! Ты рекл еси пречистыми Твоими усты, яко без мене не можете творити ничесоже. Сего ради припадая к Твоей благости, просим и молим Тя рабам Твоим Марины и Василия и всем, зде предстоящим и молящимся Тебе, помози во всех благих их делах, начинаниях и намерениях. От Тебе помощь вси приемлем, на Тя уповаем. Господи праведный, прости ты их, спаси ты их, Всемилостивый. Не осерчай на них и не накажи. Отеп наш батюшка где-то в окопах замерзает, воюет с немпами, а дочь его поехала венчаться с немецким офицером. Господи, ладно ли так-то? Не грех ли это? Вразуми ты меня бесталанную, несчастную.

Долго молилась и плакала, изливая Богу свои сомнения и опасения Екатерина Павловна, отвешивая земные поклоны, очнулась, когда в хате было совсем темно. Зажгла свечу, поставила на приготовленный к новогоднему празднику стол, села у окна, устремила выплаканные очи на дорогу и так сидела, пригорюнились, и воя ее жизнь прошла у нее перед ее притуманенным взором. Вспомнила в свое девичество и свое венчание с Николаем, рослым черноусым красавцем, и тот день, когда родила она Марину, и многое, многое вспомнила и подивилась тому, как быстро пролетело время, словно шальной весенний ветер налетел, дунул, опахнул с головы до ног и полетел дальше. И уже ее доченька поехала венчаться только не с черноусым козаком православной веры, а с чужеземцем, с немцем.

Глава ХVІІІ

Дорогу в Богодуховку Вилли уже знал, вел машину уверенно и ехал быстро. Мимо проплывали засыпанные снегом неубранные поля кукурузы и подсолнечника. Засльшов шум машины из кукурузы вылетали стайки воробьев, а со срезанных местами круглых почерневших шляп подсолнухов падали