Горькая рябина - Василий Дмитриевич Оглоблин

село Будище под Черкассами. Село не на одну версту раскидало свои хаты с вишневыми садами по самому берегу Днепра, низкому в этом месте и крайние к берегу хаты стояли у самого среза воды и в непогоду днепровские волны заплескивались даже в огороды. Стоило шагнуть от хаты и перейти дорогу, идущую на старинное местечко Мошны, с храмом построенном по проекту Расстрелли, как стеной вставал дремучий лес с корабельными соснами и столетними дубами, круто поднимающийся на полугорья, постепенно переходя в горы, именуемые в народе Мошногорьем. На против села в распадке лекали сохранившиеся до сих пор развалины старинного имения графа Воронцова, напоминавшего судя по сохранившимся фотографиям средневековый замок гле-нибудь на Рейне, заросшие бурьяном, высокой и сочной крапивой, чертополохом и всем дикотравьем, которым быстро зарастает земля на месте человеческого жилья, а имение было разграблено и сожжено не очень давно, в гражданскую войну, всего два десятилетия назад. А еще глубже в лесу, в его непроходимой чаще притаился небольшой партизанский отряд комиссара гражданской войны Палехи. Из этого-то отряда и приехали к Оксане, регулярно выпекающей отряду хлеб в этот ненастный вечер, когда валил густой снег и мела метелица вооруженные хлопцы, все трое жители окрестных сел.

Оксана вынесла из-за ситцевой перегородки за печью двухлитровый бутылек с чистым как слеза самогоном, выгнанным из сахарного буряка, налила всем по стакану.

– Вечеряйте, або швиденько, не дай Бог Федько наведается, або нимци наскочат, хата-то при дорози.

– Федька мы не злякаемось, а нимци по ночам та ще у таку завиру и носа не высовывают, спят в обнимку с автоматом мов з гарною молодыцею. А горилочка що треба, аж дух спирав.

– Добре, добре, алэ швыденько. Лантухи давайте, я хлибины тим часом укладу.

Один из хлопцев принес мешки, Оксана быстро склала в них пышные круглые паляницы.

– У другий раз будете – борошна везить, вже на исходи, на один замес зосталось.

– Добре, добре, пару мешкив пидкинемо. И горилочки не забудь знову выгнаты. Сумно у лиси без горилки.

Хлопцы, выпив еще горилки, уже наспех дожевывали по большому ломтю горячего ароматного хлеба и собирались покидать хату, когда на печи громко чихнул Николай Радченко, проснувшийся от гомона в хате. Уже две недели прошло с той новогодней ночи, когда покинул он Хорол, увидев из окна как его любовь Марина села с Настей в машину и укатила венчаться с немецким офицером. Такая невыразимая человеческим словом боль пронзила его сердце, так стиснуло его дыхание и к горлу подступили слезы невыразимой тоски и отчаяния, так померк, помутился в его очах белый свет что он выскочил за ворота, поглядел невидящим взглядом вслед уходящей машине и как помешанный пошел в сторону лагеря, не видя перед собой дороги и очнулся лишь тогда, когда город скрылся из вида и на землю опуслились ранние зимние сумерки. Ушел, не взяв с собой ни копейки денег, ни куска хлеба. Новогоднюю ночь ночевал в скирде, зарывшись глубоко в сено. И часто просыпаясь от холода обдумывал план: куда и как идти и твердо решил искать партизан на лесистом Правобережье. Шел по глухим проселкам, обходя большие села и железнодорожные станции. Питался как небоже12 подаянием добрых людей, заходя в глухие хутора. Так добрался он до Глобина. Переходить Днепр в этих местах побоялся, сказывали люди, что на той стороне около Черкасс и Чигирина большое скопление немцев, полевой жандармерии, повсюду посты. Тогда он пошел вверх по берегу Днепра в сторону Золотоноши, благополучно миновал ее и перешел через Днепр по колено в снегу в глухом месте и вышел на приднепровское село Будище, зашел в крайнюю хату, сказав хозяйке, что заболел в дороге. Сердобольная Оксана приютила его, и он вот уже третий день отлежавался у нее на горячей печи то в ознобе, то в жару. Оксана поила его настоем каких-то горьких трав, густым чаем с малиновым вареньем, растирала грудь горилкой.

– А це хто у тебя, Ксаночко, чхает на печи?

– Та хлопчик один, небоже, занедужав у дорози. И ось отлеживается на горяченьком. Хворый вин.

– А ну, небоже, покажись.

Николай сел на печи, свесив босые ноги. По его необычно румяному лицу видно было, что у него жар.

– Слезай, слезай,

Николай спрыгнул с печи и стал перед хлопцами.

– Кто такой? Документы.

– Какие документы? – тихо проговорил Николай, – из лагеря военнопленных я сбежал. Из Хорола. Младший лейтенант Николай Радченко, курсант Харьковского высшего командного летного военного училища. Курсантское удостоверение есть.

– Покажь.

Николай присел на кукорки к своим ботинкам, вынял из-под стельки завернутое в тряпицу удостоверение, протянул ближнему высокому парню.

– Вот. Только старое, еще первокурсника.

Парень внимательно прочитал удостоверение, подкинул на ладони.

– А говоришь младший лейтенант?

– Когда началась война, то нам курсантам второго курса присвоили всем звание младшего лейтенанта, дали по кубарю в петлицы и разослали по частям. Я еще и по части своей не доехал, как оказался за колючей проволокой.

– Где?

– Под Минском.

– Когда?

– В июле.

– Почему не застрелился, а лапки в гору?

– Из чего, застрелиться-то? У меня и оружия еще не было. Пальцем не застрелишься.

– Сколько был в лагере,

– Почти пять месяцев.

– И бежал?

– Сбежал.

– Отважный лейтенантик. По тебе этого не видно. А куда путь держал?

– Партизан искал. Сказал один старик, у которого ночевал, что на Правобережье есть отряды в Холодном Яру и в Мошногорье. В Холодный Яр пройти трудно, кругом посты, жандармерия, а в Мошногорье, говорит, проще добраться. Вот я и шел к вам, да захворал в дороге, простудился.

– Так. Все ясно. Собирайся. Поедешь с нами. Палеха, командир наш, быстро во всем разберется, не винен – в отряд, подозрение будет – к стенке. У него разговор короткий. Побыстрей собирайся, небоже.

– Хлопин, хворый вин, оставили бы его, я бы выходила. Бачьте, як пышет весь полымем.

– В войну больных, Ксаночко, не бывает. В войну только живые и мертвые. Ну и раненые в госпиталях.

– Хиба у вас жалости к хворому немае?

– Не проси, Ксаночко, не оставим. Он нас бачив, а хто знае, может вин шпиён? Собрался? Пошли. До побачення, Ксаночко. Бувай здоровенька.

Вышли из хаты. Сели в небольшие узкие санки и растворились в белой мге. Огонек в Оксаниной хате мигнул и исчез. Глухо и тревожно зашумели над головой кроны столетних сосен, зафыркал Каурый, заскрипели полозья и обводы санок, цепляясь за стволы деревьев. Сыпал и сыпал густой снег

– Погодка-то как по заказу, проехал и все следочки замело. Н-н-о-о,

Каурый!

– Наша погода.

Ехали по лесному