Горькая рябина - Василий Дмитриевич Оглоблин

телом в окопчик, поймал и держал в прицеле автомата летящий прямо на него мотоцикл с коляской, на которой был установлен на треноге станковый пулемет. Время кажется остановилось. Колотилось и замирало сердце. Радченко вонзил свой взгляд в квадратные очки водителя и дал две короткие очереди. Мотоцикл дернулся, подняв правое колесо коляски, пошел юзом, свалился в кювет и перевернулся вверх колесами. Мотоциклист, большой, длинноногий вытянулся через весь кювет, уткнувшись головой в Оксанин плетень. Второй остался в коляске, неловко изогнувшись и уронив голову на пулемет.

– Эти готовы!

И только оторвал взгляд от мотоцикла и взглянул перед собой, как увидел приближающуюся легковую машину, ярко постреливающую под лучами солнца серебристыми бликами. Водитель перед поворотом притормозил и уронил голову на руль, сраженный очередью Радченко. неуправляемая машина врезалась в угол Оксаниной хаты и заглохла. Из машины с заднего сиденья выскочили два офицера в кожаных пальто с меховыми воротниками и ища спасения, кинулись в сторону леса, стреляя во двор Оксаны. Радченко в упор расстрелял их. На дороге, показался еще мотоциклист, но увидев, что происходит у крайней хаты, круто развернулся и скрылся в облаках пыли.

– Уф! Все! Ушел, гад. Ребята! А ну быстро работать! Обларить всех! Обыскать машину и коляску, забрать у всех оружие и документы! Живо!

Выбекала бледная перепуганная Оксана. Закричала срывающимся на вой голосом.

– Ой, лышенько! Ой, матенька моя ридна! Що тут робыться!

– Оксана! Быстро собирайся, пойдешь с нами в отряд. Оставаться в селе тебе нельзя. один мотоциклист удрал. Вот-вот нагрянут немцы из Мошены и тебя первую расстреляют.

– Та як же це так? Покинуты хату, курочок?

– Глупая, какие тут еще курочки? Какая хата? Хату спалят и тебя убьют. А она чудная о курочках. Быстро! Быстро!

– О, матенька моя ридна…

В мотоцикле обнаружили десять ручных гранат, две оцинкованных коробки с патронами для пулемета, брезентовую сумку с рожками для автоматов. У убитых забрали два автомата, по два запасных рожка, отстегнули с поясов два парабеллума. В машине ничего не было кроме парабеллума у водителя. Радченко сорвал с убитых офицеров по погону, чтобы показать Палехе, каких важных гусей он отправил в мир иной. Подумал и сорвал железные кресты, подобрал два вальтера, общарил все карманы и забрал пухлые бумажники с документами и деньгами.

Ребята, обвесив себя автоматами и взяв в руки коробки со патронами для пулемета, посмотрели вопросительно на Радченко.

– Уходим, товарищ лейтенант?

– Уходим. Сейчас Оксана выйдет.

– Фляжки бы отстегнуть с поясов, водка должно быть? Грабить так грабить.

– Конечно. Не повредит нам и немецкий шнапс.

И положив на плечо тяжелый станковый пулемет, завидев бежавшую к ним с узелком в руке Оксану, Радченко шагнул в лес. На Днепре гулко ухнуло, словно гаубица выстрелила.

– Чуете? – сказала Оксана, – Днипро тронулся.

Она остановилась, оглянулась на реку, на село, на хату и заплакала.

– Это ты, небоже, все наробил?

– Я, Ксаночка, я.

– И не жалко?

– Кого? Фашистов? – захохотал Радченко.

– Людей, а не фашистов. Стариков, старух, баб, ребятишек. Наедут сейчас каратели, постреляют всех, село спалят. Не жалко?

– В войну, Ксаночка, воюют, а не распускают нюни.

– Герой. Воюй у лиси, а не у мене пид хатой. Отошли бы верст пятьдесять вид села, да там бы и воювалы, там бы спрашивать было не с кого, партизаны побили.

– Позиция около твоей хаты была очень удобная, поворот дороги, большое обозрение.

– Позиция, позиция. Ось побачишь, яка це будет позиция. Так-то биля хутира Червона Рута, балакают, знайшлы вбитого мотоциклиста, то усих хуторян постриляли, а хутир спалили дотла, по витру розвиялы…

И больше до самого отряда Оксана не сказала ни слова, только всхлипывала и икала.

– Калюжный, поднеси немного эту железяку, тяжелая зараза, – попросил Радченко Миколу, передал ему пулемет, взяв у него автоматы и коробку с патронами, по-командирски приказав:

– Шире шаг!

И пошел в хвосте, замыкая цепочку.

"А ведь я сегодня убил пять человек, – думал он, обходя стороной ручьи и лужи, – и рука не дрогнула. Враги? Но ведь тоже были живые люди, и у них есть матери, жены, невесты. значит у меня жестокое сердце. Значит я могу не раздумывая и не сожалея убить любого. Значит Марина поступила правильно, что предпочла его, а не меня, у него, наверное, доброе нежное сердце. Конечно доброе, иначе зачем бы он спасал меня из когтей смерти, вырывал из лагеря, если бы он был злой, то на какого хрена я бы ему сдался. Значит он милосердный, сострадательный. А я не моргув глазом отправил на тот свет за каких-то пять минут пять человек. К черту! Лучше не думать об этом. Убил и убил. и Оксана, добрая, такая ласковая Оксана возненавидела меня. Сколько злости и ненависти было в ее глазах. Нет, потерял я и Оксану, теперь к ней не подступиться. Один Палеха, наверное, только и похвалит. Еще бы, несем станковый пулемет, три автомата, пять пистолетов, кучу патронов. А в машине-то были, похоже по всему, знатные гуси, один-то, что старше, может быть и генерал, кожаное на меху пальто, пистолет генеральский – вальтер. А каратели? Каратели и вправду могут сгоряча и село спалить и людей пострелять, это у них запросто, на то они и каратели…"

Скверно было на душе у Николая Радченко, и тошнота подступала к горлу. И победа, его маленькая первая победа не радовала. Не восхищение, не удовлетворение только что совершенным испытывал он, a чувствовал, как зудящая ноющая пустота заполняла его.

"А как большие прямоугольные очки брызнули стеклами или целлулоидом у мотоциклиста, словно бенгальские огни запипели огненными стрелами ведь я дал очередь прямо по очкам, – опять подумал он, а здоровяк какой и молодой совсем, наверное, мой ровесник. Лежит сейчас, подперев головой плетень у Оксаниного огорода. А водителя машины даже и не запомнил, каков он, некогда было рассматривать, по генералу стрелять надо было. Чудаки, кинулись в лес искать спасение, да разве в лесу может быть спасение, в русском лесу только смерть ждет…"

И вдруг он с пронзительной ясностью понял, что сегодня в нем какая-то пружинка лопнула, сломалась, что он никогда уже больше не будет прежним Николаем Радченко, каким был год, полгода назад, что никогда уже не будет лада в его душе и глаза его уже не смогут смотреть на окружающий его мир ни с восхищением и тихой радостью, ни с восторгом и детским удивлением. Этот первый, убитый им длинноногий парень в защитных очках и те остальные четверо убили что-то в нем самом.

С этими мрачными мыслями он и