Горькая рябина - Василий Дмитриевич Оглоблин

– Товарищ командир отряда, диверсионная группа в составе четырех человек задание выполнила. Уничтожена одна легковая машина и один мотоцикл с коляской, убито два фашистских офицера и три нижних чина. Взяты трофеи: один станковый пулемет с боеприпасами, три автомата, десять гранат, три парабеллума и два вальтера и десятка четыре рожков к автоматам. Сколько точно не знаю, не считали. взяты документы убитых, деньги и вот – с офицеров сорвал по погону, я в их званиях еще не рабираюсь. Сарший группы младший лейтенант Радченко.

И отдал честь, приложив черную от грязи руку к облезлой шапке.

– Так, так, так, молодец, Радченко, я никогда в людях не ошибался, – рассатривая погоны, весело сказал Палеха, – а погон-то генерал-лейтенанта, а второй – гауптмана, капитана по-нашему, по-видимому его адъютанта. Такие крупные сомы в наши сети еще не попадали. Кто же генерала ухлопал?

– Я, товарищ командир.

– А адъютанта?

– Я, товарищ командир.

– А водителя машины?

– Я.

– А мотоциклистов?

– Я, товарищ командир.

– Да ты, Радченко, герой. Скоро придут наши – представлю к высокой награде. Заслужил. А чем хлопцы занимались?

– Были в засаде, товарищ командир.

– Наблюдали?

– Нет. Выполняли мой приказ.

– Молодец. Что еще нового в селе?

– Ледоход на Днепре начался.

– И только?

– Пока только.

– Рановато лед тронулся. Обычно ледоход бывает в первой декаде марта. Война. Жизнь ускорилась, и природа не отстает. Ну, идите отдыхайте.

И увидел Оксану, все еще икающую.

Оксана пришла? Это правильно сделали. Хлебопекарню мы организуем на месте. Идите, хлопцы. А ты, Радченко, останься. Расскажешь об операции детально.

И когда все вышли Палеха достал сулею с самогоном.

– Выпьешь?

– Вообще-то я не пью, но налейте, выпью. Мутит меня что-то.

– В первый раз убил живого человека?

– В первый.

– Да, в первый раз убивать трудновато. Особенно сразу пятерых. По себе знаю. Пей. Легче будет. Душа человеческая противится истреблению себе подобных. Я раньше курице голову не мог отрубить.

И Радченко залпом выпил полный стакан крепкого как спирт самогону.

– Вот закуси тушонкой и рассказывай…

И Радченко заплетающимся языком стал рассказывать все, с первой минуты до последней. И когда рассказал обо всем, добавил.

– А на Днепре ледоход. Грохот стоит.

Но в Будище новостью было не только то, что начался ледоход на Днепре. Весть о том, что при въезде в село около хаты Оксаны Барабаш лежат около перевернувшегося мотоцикла и разбитой легковой машины убитые немецкие офицеры и солдаты с быстротой молнии облетела все село. Сначала оно съежилось, притихло, опепенело. Но заслышав натужный рев моторов и увидев на мошенском большаке колонну машин, по селу из конпа в конец пронесся пронзительный вопль.

– Немцы!

– Каратели!

– Тикаймо!

По всем кривым улочкам, в каждой хате поднялся сплошной женский вой и стон, заглушивший грохот и треск лопавшихся льдов. Большая толпа женщин с ребятишками кинулась по черкасской дороге в сторону смолокурки искать укрытия и спасения от расправы карателей, другая толпа устремилась в лес.

На прибранных к пришедшему теплу и весне веселых двориках, возле свежепомазанных нарядных хат метались люди, не зная, что делать, куда бежать.

Молодая кареглазая девушка с косой до пояса, в отчаянии ломая белые руки, молила:

– Матусенько моя ридненька, таточко мий любый, тикаймо швыдче, бо нимци идуть, усих порешат.

– Никуды мы з ридной хаты нэ пидэмо.

– Так побьют вас нимци.

– И хай бьют.

– И хату спалят.

– И хай палят. А мы з хаты никуды нэ пидэмо.

– О, Боже ж мий, Боже! И що мени робыты?..

В село ворвались, поднимая тучи пыли, пять больших тупорылых машин с высокими брезентовыми кузовами, из машин как горох из рваного мешка высыпались немцы, быстро развернулись в густые цепи, и обтекая село с трех сторон и отрезав его от леса, открыли беспорядочную стрельбу из пулеметов и автоматов. Не успевшие убежать селяне кинулись к бурлящей реке, прыгали на льдины. Льдины с хрустом и треском ломались, растекались, люди перепрыгивали на другие, падали, барахтались в воде и скрывались в кипящем водовороте. Многим удалось удалиться от берега и уже настигающих пуль, и поплыли они, куда бог вынесет. Старики и старухи, не захотевшие покидать родные хаты, одевали торопливо чистые сорочки и спидницы, падали перед образами на колени, молились Божьей Матери и Спасителю, отвешивая земные поклоны.

– Прости нам, Господи, вси наши прегрешения вильные и невильные и помилуй нас грешных.

А помолившись выходили на двор, садились на чистенькие побеленные завалинки, любовались, щурясь от яркого солнца первыми проросшими из земли на грядках и под окнами зелеными росточками любистков.

– Хай палють, хай убивают, видит Бог, що не винни мы…

За цепями шли факельщики, поднося пылающие факелы к стрехам хат, клуней и сараев. Хаты вспыхивали одна за другой. Огонь прыгал саженными прыжками по сухому хворосту тынов и плетней, жадно лизал багрово-желтыми длиными языками узорчатые ставни и наличники, крылечки и веранды, от хат и клунь перепрыгивал в садочки, мгновенно обугливал разлапистые яблони и абрикосы, испепелял ажурные кружева тесно столпившихся вишневых деревцев.

И когда факельщики оббежали по кривым заулкам село превратилось в огромный чедящий и пышущий жаром костер, взметая клубами в небо тучи черного дыма, пепла и сажи, сглотнувшие веселое весеннее солнце, наполняя ядреный пресно-пряный, настоянный на ароматах прогревшейся земли и прели воздух удушливым чадом и гарью.

А когда на закате солнца уходили машины, забрав тела пяти убитых, на месте веселого села Будище курилось большое страшное пепелище и как кресты на погосте торчали на месте белых хаток черные прокопченные дымари. И угоревший от чада ветер, коснувшись шаявшей золы, улетал прочь, И не кружились в воздухе как прежде с веселым криком чайки и галки, и лесной зверь, обнюхав пропахший гарью воздух, обходил стороной гиблое место.

Но неистребима какда жизни, неистребима жизнь на земле и неистребим живущий на ней человек. Пролетит над Мошногорьем быстротечно какое-то малое время и воскреснет Будище из золы и пепла и станет еще краше прежнего, вновь забелеют на фоне голубого Днепра и алой утренней зари нарядные хатки, и вновь зацветут по весне сады и зазеленеют любистки под раскрашенными ставеньками небольших словно нарисованных окон. Не стало Будища. Но уцелел на пагорбе древний будищанский погост; где покоится прах предков. Остались корни. А там, где целы корни будут и молодые побеги. На том извечно стоит и держится русская земля.

Поэты напишут о Будице стихотворения и поэмы, народ сложит песни и думы. И будут их напевать