Горькая рябина - Василий Дмитриевич Оглоблин

И мраком вечного забвения и вечного проклятья покроются имена всех, кто пытался убить душу народа и отнять у него право на бессмертие.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава

I

– Милая моя Марина, говорил ей Вилли, некно гладя ее как ребенка по голове, не надо плакать, слезами дела не поправишь, не огорчай ни себя. ни меня перед разлукой, может быть вечной.

– Вечной? Что ты сказал? Вечной? И как ты смог выговорить это слово?

– Дорогая моя, не будем наивными детьми, надо набраться мужества и посмотреть правде в глаза. Меня ведь не переводят на другое место службы в администрацию тыла, завтра я еду на фронт, воевать с русскими, а я не умею воевать, меня не учили этому мерзкому ремеслу. И я не смогу убить человека. Не смогу. Значит убьют меня. Сегодня мы получила известие о полном разгроме в районе Сталинграда нашей шестой армии и четвертой танковой армии. Двадцать две наших дивизии, триста тридцать тысяч человек, окруженные еще в конце ноября прошлого года, вчера, второго января полностью разгромлены, а остатки во главе с фельдмаршалом Паулюсом и всем его штабом сдались в плен. Девяносто одна тысяча человек. И то, что случилось вчера в Сталинграде – это только начало. Но начало конца. Русские начали воевать серьезно. И наш полный разгром неизбежен. Это даже и слепому видно. Перелом в войне свершился и начинается ее новый этап – полный разгром гитлеровской армии и изгнание ее с русской земли. Скоро погонят доблестных воинов фюрера, только успевай смазывать салом пятки. И мы с Отто не спасем положения. Погубили Германию.

– Он тоже на фронт?

– Все на фронт. И успокойся, моя единственная, моя любимая, и будь мужественной. Если мне будет суждено погибнуть – значит так предопределено Всевышним и не надо гневить его.

– Погибнуть? Зачем ты это говоришь, мой милый?

– Я чувствую, что это случится, и я не умею лгать.

– А я? А Кастусик?

– Любыми путями сбереги Кастусика, в нем будет мое продолжение и продолжение моей мечты.

– Тебя, милый мой, спасет в этом обезумевшем мире моя любовь.

– Любовь всесильна. Она может спасти от гибели мир, человечество. Но меня в этой войне вряд ли спасет. У меня такое предчувствие, что смотрим мы друг на друга последние часы и минуты. И не надо гневить Бога. Разве не сказано у Сираха: "Все, что приключается тебе принимай охотно". Слишком большое счастье всегда кратковременно, слишком глубокая, всепоглощающая любовь всегда несчастна. "Любовь имеет жертвенный оттенок, через него просвечивает крест" сказал один русский поэт. И это правда. Разве мы не были с тобой счастливы минувший год? Разве мы не познали, не разделили с тобой наивысшее земное блаженство – обоюдную любовь? О, это дается далеко не всем, а очень немногим. Если бы меня спросили, что ты выберешь из предложенного: жить тихой, спокойной жизнью семьдесят лет, но без Марины, не зная Марины, не испытав рая и ада любви, или несколько мгновений, год с Мариной, я без колебаний бы ответил: мгновения, но с Мариной, любимый и любя. Ведь много не тот живет, кто долго живет…

В этот вечер третьего февраля сорок третьего года они собирались устроить небольшую вечеринку в честь годовщины свадьбы, но Вилли пришел из орсткомендатуры раньше обычного, расстроенный и мрачный. Предстояла разлука. И это был их последний разговор. Подошла машина. Из включенного транзистора раздавались траурные мелодии. Был объявлен недельный траур по убиенным на Волге. Машина часто засигналила. Марина схватила на руки Кастусика, припала к груди любимого, целуя его голову, лицо, руки, одежду и оторвавшись, застыла в дверях с овно распятая на кресте. Мела февральская метелица. Вилли взмахнул рукой и захлопнул дверцу, машина рванула и скрылась в снежной замяти. И остались Марине одни воспоминания. Счастливый сорок второй год пролетел как одно мгновение.

Счастье и здоровье, когда они есть люди не замечают. Лето, в меру жаркое, безгрозое, с тихими вишневыми утренними зорями и огненно-полыхающими в полнеба вечерними пролетело незаметно. И подкралась осень. В начале октября Марина родила сына. Мальчик родился крупный, крепко сбитый и в хате воцарилась та особенная, трудно выразимая словами всепоглопающая радость, какая бывает в счастливых, осененных крепкой любовью семьях, когда рождается первенец. Сына назвали в память о свем казненном предке, руководителе крестьянского восстания в Белоруссии в 1863- 1864 годах Кастусем.

Сидит Марина над колыбелью Кастуся в полутемной хате, слушает жалобный плач метели и проплывают, проплывают перед се взором картины совсем недавнего прошлого, слезы слипают ее длинные ресницы и капают, капают одна за другой в детскую коляску, купленную Вилли в Полтаве.

Мягок и лиричен октябрь на Полтавщине. Летний зной схлынул. В неподвижном воздухе разлилась прозрачность и хрустальная звонкость. Дали подернулись сиреневой дымкой. Четче и ярче виделось глазу все окружающее, словно каждая мельчайшая деталь пейзажа была тщательно отретуширована рукой искусного ретушера, листья на яворах, осокорях и кленах окрасились в ярко-оранжевый и золотистый цвета. И только величавый дуб стоял по-прежнему в летнем убранстве, подставлля косым лучам ярко-зеленые словно отполированные резные листья. И тишина стоит такая, что слышно, как облегченно вздыхает земля, отдав людям все свои сокровища.

В один из таких дней Марина, Вилли и Отто ездили в Богодуховку крестить сына, печальные картины открывались по пути перед взором Марины. Слева и справа стелились до самого горизонта одичавшие, выросшие бурьяном поля, не дождавшиеся своего пахаря и сеятеля. Неубранная с прошлой осени кукуруза, которую они ломали и стелили под буксующие колеса, когда ездили венчаться, пожухлая, с почерневшими и скрученными листьями заросла за лето лопухами, татарником, густыми зарослями нивесть откуда взявшейся конопли и чертополоха. И только кое-где под хуторами щетинились рыжей щетиной небольшие лоскутки стерни, кто-то вырастил и убрал жито и просо, чтобы не умереть во вторую военную зиму с голоду. Не прокатилась в сорок первом по этой земле война, обошла стороной, но следы оставила и здесь: дичает, умирает земля, не возделанная руками хлебороба и не орошенная его горячим потом, а хлеборобы были все на войне. Вымершими показались Марине и хутора, через которые они проезжали. На поросших спорышем улицах не было ни живой души, ни зарывшейся в пыль курицы, только тощая шавка выскочит со двора, пробежит за машиной с хриплым лаем и отстанет, поплетется