Горькая рябина - Василий Дмитриевич Оглоблин

полого в гору. Из двора Параски было видно все как на ладони. Направо вплоть до самого моста через Днепр виднелись изрытые немецкими траншеями крутолобые холмы, налево были хорошо видны окопы, ходы сообщения, траншеи, блиндажи по всей горе. Давным-давно когда-то под горами было по-видимому главное русло Днепра, потом своенравная и порожистая река почему-то отклонила свое бурное течение влево, по низинному степному левобережью, а освободившиеся богатые земли тесно как курицы на насесте облепили над самой рекой села Василица, Дахновка, Свидивок, Лозивок и так почти до самого Канева, где низменный берег опять начал сугорбиться всхол-млениями, переходящими в горы.

Параска встретила Оксану радостно.

– Ксаночко! Звидкиля тебя Бог принес? – всплеснула руками Параска, завидев гостью.

– В Черкассы ходила, думала базар е. Нэма. Один витер гуляе по базарной площи, лужи гоняе. Дай, думаю, загляну к титке Параске, як вона поживае.

– Який зараз базар? Який, Кеаночко, рынок? Ранком, коли ще и зирка не думае займатыся, як над головой у-у-у-у-у, у-у-у-у-ух, а на пагорбах – трах, трах, трах, усэ гуркоче, грохоче, усэ горить. Хай Бог милуе, таке страховище, шибки у виконницах дзвенять, земля пид хатой як той студень колыхаеться. А учора о пивдни подкатил на мотоцикли охфицер ихний, молоденький, вродливенький, як та панночка и каже мени: "Колы дюже сильный бой почнется, то вы, титко, не сидити у хати, а ховайтесь у погриби, чи у ями, а ни – то у лис тикайте." По-руському балакает як той лектор з райкому партии. Нимець, нимець, а так понятие и жалость мае, ховайтесь, балакае, у лиси. Тэж людына, мае соображение. А я з хаты никуды нэ пиду, помирать так у ридний хати. От що я тоби кажу. То как вы там, у Мошнах? Ридну хату попалили?

– Спалили. Усэ сило погорило. Жоднои хаты не уцелило. И усих, хто не убег постриляли.

– Бачила я, як бигли з Будища у мисто, а хто у нас у сели зостался, у кого родичи е. Боже мий! Боже мий! Що робиться на билому свити. И що воно будэ, що будэ? Мабуть и нас попалять. Нимци уси в землю зарылись. Бачишь, скильки нор у гори понарыто. А мы – як на долони, хиба у ями сховаюсь…

Но Оксана уже плохо слушала любившую поговорить тетку, она уже порывалась скорее вернуться в отряд и рассказать Палехе обо всем увиденном. Она хотела было попросить у тетки какой-нибудь клочок бумаги и срисовать всю линию немецкой обороны, но вовремя одумалась: этого делать нельзя, у тетки может возникнуть подозрение. язык у нее, без костей, враз разнесет по всей Василице. Надо все запомнить: верхняя линия траншеи начинается у трехсотлетнего дуба, стоящего на отшибе у тропинка спуска в село. Палеха этот спуск знает, вторая линия посредине горы, третья у самой подошвы. Толково расскажу, то он все поймет.

– Ну, я, мабуть, и пиду, титочко.

– Да ты що? И не заночуешь? Злякалась, мабуть? До смертиньки злякалась? А? Не лякайся. Усэ у руци божией, вид своей судьбы никуды не сховаешься.

– Та ни, не злякалась я, а поспишаю до дому. Я и на одну хвылыночку забигла, бо по дорози, грих пройти мимо.

– Звиняй, Ксаночко, погодуваты нима чем, бо ще и грубу не топила. Змокнешь уся, дощь-то, дощь-то ни на хвылынку нэ зупиниться, лье и лье. А Днипро, глянь який похмурни, та сердитый, як у тому "Кобзари": "Реве та стогне Днипр широкий, сердитый витер завыва". Чуешь, як вин стогне?

– Чую, титко Параска, чую. То до побачення.

– До побачення, Ксаночко. Забигай колы.

– Добре… Вид Петра ничого немае?

– Нэма, голубонько, нема…

И съежившись, нырнула из теплой хаты под холодный декабрьский дождь, который сеялся и сеялся из низкого мутного неба. Черно-лиловые тучи неслись, казалось, прямо над головой, наползая одна на другую и рядом, праворуч ревел и стонал темный нахмуренный Днепр.

На закате солнца, промокшая до нитки, продрогшая до костей Оксана сидела в жарко натопленной штабной хате и рассказывала Палехе обо всем, что видела и слышала. Внимательно выслушав ее, Палеха похлопал ее по плечу.

– Молодец, Оксана, большое дело сделала. Теперь или отдыхай, продрогла вся. Вот что, выпей-ка горилки, сразу согреешься, от простуды горилка лучшее лекарство. А?

– В рот я ее не бозла отродясь, от одного запаха воротит.

– Выпей, а то можешь заболеть. Простудилась.

– А ну, лейте. Была не была.

4 выпив полстакана крепкой горилки сразу вся раскраснелась, повеселела, побежала пританцовывая в свою землянку и через десять минут уже спала как убитая.

Глава III

Малочисленный и плохо вооруженный отряд Палехи выступил в глухую полночь. Впереди на Кауром ехал Палеха, посасывая трубку. За ним в кромешной тьме, хлюпая по сплошным лужам и нащупывая ногами место потверже и посуше, вразброд молча шли полторы сотни его хлопцев. Время от времени в разрывах между тучами мелькал и сразу исчезал тонкий серпик ущербного месяца. В эти мгновения Николай Радченко, шедший кряхтя от тяжести пулемета на плече вслед за Палехой, видел хвост Каурого и в нос ударял крепкий запах конского пота. От присутствия рядом с собой большого и сильного животного, от помахивания его хвоста и запаха пота идти было веселее и пулемет не казался таким тяжелым. Николай вспоминал с какой радостью шел он всегда на стрельбище и по огневой подготовке у него за весь год учебы не было других оценок кроме отлично.

"Сегодня настреляюсь вволю, – подумал он и улыбнулся в темноту, – и не по двигающимся целям буду стрелять, не по мишеням, а по живым людям"

Еще издалека все услышали сильную канонаду. Била, судя по всему с той стороны Днепра тяжелая артиллерия и ракетные установки по линии обороны противника.

"Началась артподготовка, – подумал Радченко, – скоро будет штурм. Вовремя подоспели".

И почувствовал, как по всему телу прошел нервный озноб нетерпения. Такое состояние он испытал там, у хаты Оксаны, когда увидел приближающийся мотоцикл и машину.

– Шире шаг! – оглянувшись на отряд, скомандовал Палеха. И Каурый под ним зашагал быстрее.

Нехотя рассветало. День занимался мрачный, сырой, промозглый. Разрывы снарядов были уже почти рядом. А когда обстрел прекратился было видно, как гора ощетинилась огнем. В сторону реки полетели огненные трассы. Завыли мины.

Палеха спешился.

– В цепь! – приказал он, – дистанция – метр друг от друга. И вперед. Без приказа не стрелять. Радченко, траншеи видишь?

– Вижу.

– Устраивайся вон за тем дубом с высохшей вершиной. Видишь?

– Вижу.

– И по траншеям с фланга, а мы ударим с тыла.

Пройдя метров