Горькая рябина - Василий Дмитриевич Оглоблин

Из корочек удостоверения личности выпала фотография. Радченко вздрогнул и побледнел. С фотокарточки на него смотрела своими лучистыми смоляными глазами Марина. На обороте надпись: "Милому, любимому Вилли от Марины". В сердце прихлынула волна горячей крови и к горлу подступило удушье. Радченко знал эту фотографию. На второй день после выпускного бала они с Мариной вместе ходили в фотоателье, чтобы сфотографироваться на память об окончании средней школы. Он хотел сфотографироваться вместе с Мариной, но она заупрямилась: "нет, я хочу одна". И вот эта фотография в кармане у убитого им немецкого офицера, спасшего ему жизнь. Вилли, кажется, зовут. Василий по-нашему.

Долго смотрел Николай Вадченко на фотографию, на любимое им до боли и до боли родное лицо. И до сознания медленно, ускользая куда-то и вновь всплывая дошло ясное понимание того, какую смертельную рану нанес он той, которую все еще любил и будет долго-долго любить. Первая любовь не скоро умирает.

"Отвезу ей, – подумал зло, – пусть пострадает, пусть порвет на себе волосы…"

И полез на печь. А дождь лил и лил как из ведра и уже по-зимнему завывал неприкаянный ветер.

Глава

IV

– А парень этот может вам здорово пригодиться, – говорил Палеха начальнику особого отдела армии, рассказывая ему о Николае Радченко, – можете не просеивать через густое сито, фанатично предан партии и советской власти, решителен, тверд, безжалостен, может, не моргув глазом, убить кого угодно. Вы вот сможете, глядя человеку в глаза, хладнокровно убить его?

– Не доводилось. Мы убиваем и довольно часто своими приговорами.

– Вынести смертный приговор – одно дело, а привести его в исполнение -совсем другое. И не каждому это под силу. Тут нужен палач. А Радченко может. И бровью не повел, за пять минут отправил на тот свет пять человек: генерал-лейтенанта, его адьютанта, водителя опель-адмирала и двух мотоциклистов охраны со станковым пулеметом. Завидное хладнокровие. И рассказывал мне об этом спокойно, словно говорит о том, как он сходил в лес за грибами. Самый подходящий человек для работы у вас в СМЕРШЕ. Я представил его к высокой награде. Заслужил. А вам дружески советую присмотреться к нему. За многие годы работы на высоких ответственных постах в партии я научился распознавать людей и ни в одном человеке не ошибся. Думаю, что не ошибаюсь и в этом младшем лейтенанте.

После такой рекомендации партийного руководителя высокого ранга и командира партизанского отряда судьба Николая Радченко начала складываться стремительно и счастливо. В самый канун нового сорок четвертого года Радченко нацепил на плечи нового мундира золотые погоны лейтенанта и получил не взвод, не роту, не был отправлен на передовую в залитые декабрьскими мутными дождями окопы, а получал безопасное и теплое местечко в СМЕРШе, карать по суровым законам военного времени дезертиров, самострелов, диверсантов, шпионов, очищать освобожденные территории от старост, полицаев, любовниц фашистских офицеров, всех, кто за два с лишним года оккупации запятнал себя связями с гитлеровцами. Дел было невпроворот, и в задачу оперативника Николая Радченко входило подобно умной лягавой собаке вынюхивать следы, идти по ним и настигать добычу. Радченко сразу же почувствовал приятный вкус нового дела и стал развивать бурную деятельность.

Тридцать первого декабря к немалому своему удивлению он получил отпуск на сорок восемь часов, чтобы повидаться с матерью, которая пока была совсем рядом, руко подать.

"Палеха похлопотал, – подумал он, – я бы не догадался просить отпуск, а и в самом деле, мать-то совсем близко, пока передышка, отчего бы и не навестить".

И в тот же день на закате солнца, выпрыгнув из кузова попутной полуторки, Радченко торопливо шагал, разбрызгивая новыми сапогами грязные лужи, по пустынной улице родного города к родной хате. Город словно вымер, ни прохожих, ни собачьего лая, ни крика петуха, низко припавшие к земле нахохление хаты с закрытыми ставнями, голые мокрые сады и лужи во всю ширину улицы. Подслеповатое маленькое солнце нырнуло в грязно-бурую тучу. Начал накрапывать мелкий холодный дождь. Радченко посмотрел в сторону кирпичного завода, безошибочно отыскал взглядом свой сарай. Теперь там было глухо, только над высокой трубой носились кругами галки, оглашая притихлую степь картавым граем.

"А ведь запросто мог бы загнуться там, – мелькнула мысль, – если бы не Маринин Фриц".

И усмехнулся сумеркам.

"Вот поздравлю Марину с новым годом и третьей годовщиной свадьбы, поднесу ей подарочек, – думал он, распаляя в себе злобу и ненависть к красивой и гордой однокласснице, – такой подарочек, что и не снился ей. За все одним махом расквитаюсь, до конца дней своих будет помнить Николая Радченко. Сегодня к Калиновским не пойду, завтра покажусь во всем своем величии, вроде зашел с новым годом поздравить и нанесу Марине смертельный удар. Это – пока. А начнет чуть-чуть оправляться от удара – посажу гадюку. Это теперь в моей власти…"

Покосился на темные окна большой хаты Калиновских, злорадно хихикнул.

– Притихли, – сказал сквозь зубы, – погодите, не то еще будет, я вам покажу, как топтать мою любовь, за каждое мое страдание кровью будете харкать.

Сорвал с плеча лямку нового вещмешка с хлебом, сахаром и тушонкой, гостинцами матери, прыгнул на шаткое крыльцо и громко постучал. За дверью заметались скорые шаги.

– Кто тамочки? – услышал дрожащий испуганный голос матери.

– Мама, открывай. Это я, Николай.

– Батюшки мои! Коленька! Ридный мой! Живой!

Слышал Николай, как дрожат ее руки, шаря по двери и никак не нащупывая засов, как стучат в нервном ознобе зубы, как захлебывается мать от рыданий, не смея поверить чуду. Дверь, наконец, распахнулась и мать, бледная, простоволосая, жалкая бросилась обнимать и целовать и обвисла бездыханная на груди.

– Ну полно, полно. Живой, здоровый, чего ж еще. Успокойся.

– Господи, праведный! И не чаяла свидеться. Как же ты? Откуда? Где был? Исчез словно сквозь землю провалился. И два роки ни слуху, ни духу. Хоть бы одну весточку о себе подал…

– Потом, потом. Разговор долгий. И ночь долгая, наговоримся. Отпуск дали на двое суток. Завтра к вечеру быть на месте.

– Иде ж воно, то место?

– Пока в Черкассах, за Днепром.

– И всего одну ноченьку заночуешь?

– Одну, мама. Да не плачь ты, чего плачешь? Вот смешная. Радоваться надо, а ты плачешь. Вот лучше гостинец принимай хлеб, сахар, консервы. И давай будем новый год праздновать.

– Давай, сыночек, давай. Боже и мий, Боже, радость-то какая. То-то прокинулась я у ночи, почудилось мени, будто ты покликал