Горькая рябина - Василий Дмитриевич Оглоблин

Глава

VI

Пришла третья военная весна. Под палящими лучами солнца быстро осели, расплавились и потекли снега. Весело зазвенели ручьи, быстро заполняя талой водой лощинки и низкие места, а переполнив их, стремительно и бурно устремились в Ворсклу. И с зари до зари не умолкал в осокорях и ветлах хлопотливый грачиный грай. А на пригорках и взлобках освободившаяся от снега земля парилась, исходила сладковато-солодяным духом. Животворящее дыхание весны услышала, и Марина в своем каменном гробу. В узенькую полоску над щитом, закрывающим зарешеченное толстыми решетками окно она увидела голубое-голубое небо и уловила волнующий хмельной аромат весны: пресный запах талой воды и тающего снега, прогретого лучами солнца назема у конюшни в глубине двора, откуда-то залетевший запах дымка от весеннего костра, запах сжигаемых прелых листьев, чуткое ухо уловило картавый стрекот прилетевших и обживающих скворешни скворцов. Душа ее, сегда переполненная нежным лиризмом и чуткая к красоте очень болезненно откликнулась на эти зовы новой, двадцать второй в ее жизни весны. Но какая-то отвратительно жестокая, злая и свирепая сила, не поддающаяся ее пониманию, не воспринимаемая ни ее сердцем, ни ее душой, невыразимая простыма человеческими словами вторглась в ее тихую, добрую, ни в чем злом неповинную жизнь и лишила ее возможности восхищаться и радоваться этой новой весне, двадцать второй в ее жизни. Эта злая сила намерена немилосердно вычеркнуть из ее жизни радости земного бытия, стереть не оставив и следа ее первую земную любовь, замуровать в каменном гробу СИЗО все ее чувства, все ее желания и порывы, убить ее душу, ожесточить ее нежное сердце. Нигде весна не чувствуется человеком так остро и сильно, так больно и мучительно как в неволе. Ночами она простаивала у окна, вдыхая ядреный весенний воздух и стараясь уловить в щелке хотя бы одну звездочку в ночном небе. Но даже этой маленькой радости она была лишена: полоска была слишком узкой и звезды не заглядывали в эту прорезь.

Камера была слишком мала и для прогулок, два шага на полтора и половину ее занимала узкая железная кровать, привинченная к полу и привинченный к стене столик, табурет и параша. В ней можно было только метаться как зверю в клетке. Большую часть дня Марина лежала, укрывшись до подбородка грубым серым одеялом и своей фуфайкой, а ночи простаивала у окна, отгоняя нахальных крыс. Ее ни разу не вызывали на допрос, о ней, казалось, все забыли. только три раза в день открывалась дверь, надзиратель молча ставил на столик кружку с кипятком и ломтик хлеба, в обед – жестяную банку с жидкой теплой баландой, от одного запаха которой Марину тошнило и тянуло на рвоту. На ужин всегда приносили небольшой кусок жареной воблы и ложки две несоленой, отвратительной на вкус чечевичной каши, редко гороховой.

А за толстыми каменными стенами дули теплые южные ветры, звенели беспечные ручьи, пели птицы, ярко светило солнце и в сердцах людей расцветала любовь и новые надежды согревали остуженные войной души.

В один из таких ослепительно ярких, золототканых дней средины марта Марину подняли раньше обычного. В дверях появился высокий и тощий как вяленая тарань с бесцветными ничего не выражающими глазами, с фиолетовым сабельным шрамом во всю щеку надзиратель Грицько, человек уке не молодой и всегда доброжелательный к Марине.

– Калиновская, с вещами.

– Куда меня, дядько Грицько?

– Г-м-м, куда. Этого, барышня, вам знать не положено. На сборы даю три минуты. Этап во дворе ждет.

И закрыл железную дверь, но скрежета ключа Марина не услышала, значит дверь осталась открытой. Собирать было нечего. Марина обулась, причесалась и села на койку, готовая к отправке с вещами.

Охранник пнул ногой дверь, вошел в камеру, прошептал.

– В Москву едете. На пассажирском поезде. В купейном вагоне. С шиком. Четверо вас, – и грустно улыбнулся, – прощайте, барышня.

И выкрикнул громко так, что Марина от неожиданности вздрогнула.

– Пошли, Калиновская.

Пройдя по узкому полутемному коридору следственного изолятора службы безопасности, где Марина просидела пятьдесят восемь суток в одиночной камере, она шагнула в открытую дверь, спускаясь по бетонным ступеням, чуть не упала, дохнув полной грудью глоток ядреного весеннего воздуха. Голова закружилась, из глаз брызнули снопом золотые искры.

– Осторожно, барышня, – придержал ее за локоть надзиратель, – дурно стало? Такой вздух после камерной вони и такой яркий свет. Это бывает.

– Ничего, я привыкну.

Посредине глухого двора, обнесенного двухметровым забором стояли в сторонке от луки три женщины. Рядом, дымя самокрутками, переминались с нога на ногу два солдата с винтовками, вышел офицер, вручил сержанту какие-то бумаги, оглядел с ног до головы женщин, задержал взгляд на Марине, сказал строгим голосом.

– Поезд в семь пятнадцать. Вагон три. Купе второе и третье. Все. Марш!

И вот идут они посредине широкой полтавской улицы, разглядывая полусгоревшие дома со слепыми провальями окон, горы битого кирпича, арматуры и щебня, тихо переговариваются между собой, знакомясь. Рядом с Мариной идет стройная светловолосая женщина лет двадцати восьми- тридцати с красивым бледным лицом, огромными голубыми глазами и высоким бюстом. В руке у нее маленькая дамская сумочка, на голове модная шляпа.

– Давно ли сидите? – тихо спрашивает ее Марина.

Женщина окидывает ее быстрым взглядом удивительно ласковых грустных глаз, отвечает полушепотом.

– С двадцать восьмого сентября, сразу после освобождения Полтавы. Зовут Софьей Андреевной, учительница немецкого языка.

– Вы полтавчанка?

– Да, А вы?

– Я из Хорола. Взяли на Рождество, в ночь на седьмое января. Зовут Мариной.

– В какой камере сидели?

– В девятой.

– Соседка. Я – в восьмой.

– Разговоры запрещены, – не зло буркнул сержант, – успеете за дорогу наговориться. Шире шаг! Как наш старшина командовал. Привыкайте.

Он скалит белые зубы, смеется.

– Вот не думал, что бабами командовать доведется. А еще наш старшина любил гаркнуть: "Запевай!" А тут не положено. Топайте, девочки, топайте, а то на поезд опоздаем.

Пошли молча, опьяненные обилием света, тепла, радуясь журчанию ручьев, пенью птиц в аллеях бульваров, теплой земле, ласковому солнышку, купанью воробьев в лужах, ловя сострадательные взгляды идущих по бульвару прохожих.

Проходя мимо сгоревшего здания краеведческого музея, одного из самых красивых зданий в городе, Софья Андреевна шепотом рассказывала, прижавшись к Марине.

– Это был музей. Очень богатый. Было много ценных картин и исторических экспонатов. Все разграбили, вывезли все ценности и подожгли, а полтавчан, пытавшихся тушить покар, кивыми бросали в огонь. Ужас, что творилось. Их обгоревшие трупы выносили из пепелища несколько дней и складывали вот тут, на тротуаре. А это моя школа. До воины и работала в ней преподавателем немецкого языка. Я, Мариночка, дико