Горькая рябина - Василий Дмитриевич Оглоблин

ненавижу и презираю себя за то, что спала в одной постели с немецким оберстом Рудольфом. Удирая, он подлец бросил меня как ненужную, отслужившую свой срок вешь, а ведь клялся всеми святыми, что женится и увезет в свой фатерланд. А вы?

Марина тяжело вздохнула.

–Я? Нет, нет, я ни о чем не сожалею. Мой муж Вилли не был фашистом. Он никому не причинил зла. Пока не взяли на фронт он служил в орсткомендатуре переводчиком, образованный человек был, молодой ученый филолог, чисто говорил по русски. Я любила и люблю его.

– Вы сказали "был", что его уже нет?

– Нет. Его убили в декабре прошлого года.

– Вы сказали муж? Вы обмолвились?

– Нет, не обмолвилась. Он был моим мужем. Мы были обвенчани в церкви. У матери остался его сын.

– Большой?

В октябре исполнится два года.

– Вам, Мариночка, легче. Вы не считаете себя виновной. Хотя бы морально. Но они, они…

– Опять разговорчики, – буркнул сержант, – не положено.

– Мы же шёпотом.

– И шепотом запрещено.

Подходили к железнодорожной станции. Огромное здание взорванного фашистами депо (об этом Марине рассказала тоже Софья Андреевна уже в вагоне) вместе с согнанными в него железнодорожниками, отказавшимися ехать в Германию спустя почти полгода еще чадило удушливым смрадом горелого железа, жженого кирпича и тлетворним духом смерти и разрушения.

Состав пассажирского поезда Полтава-Москва стоял на первом пути. На платформе толпились пассажиры. Они быстро и как-то виновато расступились, давая дорогу четырем женщинам, за которыми шли два конвоира с винтовками наперевес; качали горестно головами, бросали вслед.

– Немецкие шпионки…

– Какие там шпионки? Шлюхи немецкие.

– И таке балакають. Хиба це шлюхи, бо одна даже и у шляпи.

– Ха-ха-ха, а плюхи и бандюги все в шляпах.

– А молодесеньки яки и яки гарни, мов писанки.

– А на тебя вот немец и не кинулся бы на обезьяну.

– Тьфу на тебя, пранцеватый. Хай тоби очи пенькнуть.

– То-тю, скаженна, не жинка, а видьма…

Любят полтавчане побалакать и пожартовать. Злые и шутливые реплики еще летели вслед женщинам, пока не потерялись в людском гомоне. Часы на изрешеченном осколками здании вокзала показывали без четверти семь. До отхода поезда оставалось еще полчаса. посадки еще не было. Сержант постучал прикладом в дверь тамбура третьего вагона. В окно выглянула пожилая проводница, открыла дверь, впустила.

– Вот, девочки, занимайте второе купе, а вы, солдатики, размещайтесь рядом, в третьем, так начальник распорядился.

– Все верно. Тащите белье.

– Зараз, зараз.

Женщины, озираясь, вошли гуськом в купе, как по команде сели по двое на нижние полки.

– Ну что ж, давайте знакомиться, Ольга из Опошни.

– Софья Андреевна, из Полтавы. Местная.

– Галина из Кобеляк.

– Марина из Хорола.

– Начинаются дни золотые, – густым грудным голосом пропела Ольга слова из известной блатной песенки, – куда нас, девочки?

– Известно куда. Видела табличку на вагонах Полтава-Москва. В столицу едем, в Москву за песнями.

– Мне дядько Грицько, надзиратель еще дома сказал по секрету, что повезут нас в Москву в Бутырский замок, – сказала Марина и смутилась.

Все захохотали.

– Мариночка, что уже домом стал тот сырой и холодный бетонный склеп?

– Привыкать надо, девочки; привыкать, еще и не такое увидим и может быть и в самом деле те одиночки полтавские покажутся домом, – сказала Софья Андреевна и все притихли.

Пока стелили постели Софья Андреевна и Марина на нижних полках, а Галина и Ольга на верхних, в нагон хлынули пассажиры, поднялся разноголосый гвалт, гомон, смех, стук нижних полок, топанье ног по коридору. Поезд тронулся. Проплыли грязно-бурые станционные здания, корпуса цехов каких-то заводов, кособокие припавшие к земле хатенки пригорода, окруженные проткнувшими небо тонкими пирамидами раин и распахнулись залитые щедрым весенним солнцем неоглядные дали.

Марина подсела к окну и не слушая пустую болтовню подружек по несчастью всматривалась в пропливающие мимо картины. А за окном, овеянная тихой печалью и скорбью простирались родная земля, искалеченная и изуродованная войной, словно по ней только-только проскакала с гиком и воем дикая свирелая конница Чингисхана. Нежным лиризмом и неувядаемой даже в войну красотой дышали залитые вешним половодьем луга и поля с затопленными одинокими строениями, строем шагающими по обочинам дорог ветлами и бересклетами, с ветряками на пригорках, с далекими сверкающими золотом куполов храмами. И от всех этих залитых талой водой творений человеческих рук, рощиц, перелесков, одиноких дубов и зеркальной глади исходило серебряное сияние, а редкие островки тающего по отножинам глубоких оврагов снега светились нежно-перламутровым светом. И от всех этих картин в душу Марины пахнуло тихой и мирной, бесхитростной человеческой жизнью на прекрасной и мудрой, невыразимо доброй земле, по чьей-то злой воле, ввергнутой в хаос мук и страданий, смерти и разрушения, где естественная извечная любовь человека к человеку стала преступлением.

Глава

VII

В предвечерье, когда огромное раскаленное солнце начало опускаться за гривку далекого леса, брызнув на землю снопы золотистых лучей, бойкая хохотушка Галина из Кобеляк, долго сидевшая задумавшись у окна, вдруг сорвалась и постучала в дверь. Часовой приоткрыл.

– Чаво надоть?

– Гражданин начальник, разрешите обратиться?

– Чаво надоть вспрашиваю. Да не строй, не строй свои масленые глазки. Не купишь.

– Ту, какой злой. Разрешите нам посумерничать.

– Это ково такое – посумерничать?

– Разрешите песню спеть, грусть-тоску развеять.

– Х-м-м, песню. Чай можно. Только не шибко громко. Вона сколь в вагоне люду.

– Спасибочки. Мы не громко. Девочки, давайте споем. Разрешил.

– Давайте, – согласилась Софья Андреевна, – развеем горе веревочкой. Люблю нашу горемычную "Цвите терен".

– Лучше "Тонкую рябину". Это теперь наша песня, – посоветовала Марина и с болью вспомнила как пел ее Вилли в ту золотую пору их короткого счастья.

– Эх, горлышко бы сейчас промочить коньячком армянским, голос серебром бы полялся, – устремив свои блестящие карие глаза на Софью Андреевну, мечтательно пропела Ольга, зевнув, – у нас в ресторане бывало… Ах, да что вспоминать. Тошно.

Ольга выделялась среди подруг. Была она високого роста, пышнотелая и грудастая, смуглолицая и чернобровая, лет двадцати трех – пяти. До войны работала заведующей залом в опошнянском ресторане – типичный представитель самого низшего пласта развращенной советским образом жизни торговой мафии, давно утратившей предствление о совести, честности, порядочности и уважения человека, аморальной, жуликоватой и нахальной.

– Тошно мне, девочки, тошно. Давайте споем.

И запела высоким контральто.

Что стоишь, качаясь,

Тонкая рябина,

Голову склоняешь

До самого тына.

Все подхватили сочными грудными голосами. У Софьи Андреевны оказался звучный колоратурный сопрано.

И полилась в вечернюю тишь, заглушая перестуки колес народная песня о погубленной женской любви, о горькой женской долюшке быть вечно одинокой вдали от любимого, о