Горькая рябина - Василий Дмитриевич Оглоблин

несбывшейся девичьей мечте, песня- тоска, песня-страдание. Так поют только в неволе – душой и сердцем. У Марины по щекам текли слезы, к горлу подкатывались рыдания, перед глазами стоял образ любимого и ей казалось, что и его голос вплетался в голоса женщин, вагоне наступила такая тишина, какая бывает только в вечеровое сумеречье над вечным покоем.

– Кто это поет? – изумленно спросила у соседей женщина с ребенком, открыв двери в купе в конце вагона.

– Молодые женщины – заключенные во втором купе. Видите, солдат стоит с винтовкой.

– Боже мой! Не поют, а душу рвут на части.

Тронутый задушевной песней солдат, обнял обеими руками винтовку, уронил низко голову, слушал. К часовому подошел седовласый мужчина с бледным испитым лицом чахоточного, с небольшой седой бородкой, тихо попросил.

– Разрешите послушать поближе. Господи, поют-то как.

– Слушайте.

А сочные грудные голоса выплескивали из глубины дули свою боль.

Но нельзя рябине

К дубу перебраться,

Видно сиротине

Век одной качаться.

Галина последние слова песни вырвала из общего густоголосья высоким солирующим дискантом и выплеснула вверх так, словно отпустила в стремительный полет освобожденную из клетки канарейку.

– Разрешите взглянуть на певиц, – ласково заглядывая в глаза солдату, своими добрыми и печальными глазами, попросил седоголовый мужчина с интеллигентной бородкой.

– Не положено. Не зверинец.

И почесав затылок, прибавил.

– Да ладно уж, поглядите. Девицы у меня как на подбор, одна другой завлекательнее и зазнобистее. Баские девицы, невесты – высший сорт.

И завизжав колесиками, открыл двери купе. Марина сидела у двери и взоры упали на нее. Сбежались и другие пассажиры, забив узкий проход.

– Ах, видели бы вы себя, барышня, какая вы красавица, – воскликнул человек с бородкой, – да у вас же не лицо человеческое, а лик пресвятой богородицы, сошедший с икон древнего письма и перед ликом этим меркнут все рафаэлевские мадонны, считаемые совершенно законно много веков эталоном женской красоты. На вас только молиться нам, грешным. За что же вас, сердечную, вот так, под конвоем?

– За любовь, дедушка, – с улыбкой на еще не успевших поблекнуть коралловых губах ласково ответила Марина.

– За любовь? – вскинул густые брови интеллигентный старичок с пустым шамкающим ртом и густой паутиной морщин на приятном благообразом лице. – Нести крест на Голгофу за любовь – дело святое. Спаситель наш Иисус Христос смерть мученическую принял за любовь, сказав незадолго перед нею: "Заповедь новую даю вам – любите друг друга". Мщение и вражда, ненависть и злоба, предательство и братоубийство развились в людях и спасение от зла только в любви. Потому и гонима, несравненная моя, любовь. Но блаженны изгначные правды ради. Несите свой крест не ропща, ибо и спаситель отдал себя на уничтожение и казнь как жертву во имя спасения рода человеческого и торжества любви.

–А ты, батя, случайно не поп, этак про божественное здорово шпаришь? – спросил с улыбкой солдат.

– Нет, не поп, а бывший профессор Киевского университета. – Да, это по-советски – за любовь и в узилище, на каторгу, на страдания, на смерть. Любовь для сатаны – это острый нож, приставленный к его волосатой глотке, а злоба, ненависть, предательство, разбой – веселый пир. А коль скоро живем мы в царстве сатаны, то за любовь надо страдать. Так-то. Ваш социализм – неосуществимая утопия, потому, что она противоречит всей природе мира и человека. Ваши потуги построить рай на земле, светлое коммунистическое будущее привели к неизбежному господству злых сил, в фактическое разрушение мира.

Солдат нахмурился, желваки на скулах угрожающе перекатились.

– А кто это сатана?

– А тот, кто за любовь карает лютой карой. Он и есть сатана. А вы, исполняющие покорно и безропотно его злую волю, его безумие – слуги сатаны.

– Однако, дед, ты зарапортовался. Просил взглянуть на певиц, а сам развел тут антисоветскую пропаганду. За такие речи знаешь, что бывает?

– Во-первых я не дед тебе. Мне идет всего сорок пятый год.

– А я бы семьдесят, а то и восемьдесят дал, селом вон весь и без зубов.

– Седину в мою шевелюру намели лютые колымские метели, а зубы цинга источила. Это, во-первых. А во-вторых, что бывает за такие речи – знаю. И ты, солдатик, меня не пугай, я пуганый. Только что оттуда. С января тридцать четвертого по январь нынешнего ходил вот по этим самым.

Он показал ребром ладони на винтовку, – на Сударе, в Теплой Долине, Мылге и других далеко не богоугодных заведениях. А вы, богиня, давно ли?

– На Рождество Христово арестовали, – опустив глаза, сказала Марина.

– И это знаменательно. Сатану страх прошибает и кидает в дрожь перед одним именем Христа, судороги его корчат. Но победит в этом единоборстве света и мрака свет. Верьте в это.

– Однако, уходи-ка ты отсюда от греха подальше. Запрещено с арестантами разговаривать.

– Уйду, уйду. Только разреши по христианскому обычаю именем Христовым несчастным женщинам милостыню подать. Скоро большая станция, раздобуду чего-нибудь.

– Милостыню, пожалуй, можно. Только одно съестное.

– Вот и спасибо. Видно, что и у тебя душа еще есть, не растерял еще попусту. Женщины – существо нежное, хрупкое, сладкоежки, а у вас на дорогу выдали, наверное, только черную горбушку да ржавую гнилую селедку или воблу. Знаю ваши порядочки, покочевал по этапам, покормил вшей и клопов.

– Это не мои порядочки, – обиженно сказал конвоир, – я не тюремщик, а солдат, службу свою несу.

– Солдаты на фронте, в окопах.

– Тут тоже кому-то надо.

– Ладно, не сердись. Если обидел чем – прости. Не со зла я, а девчонок жалко, ведь погибнут ни за грош. А такую красоту обижать и губить – грех великий.

И заглянул к проводнице справиться скоро ли большая станция.

После растревожившей душу песни и разговора с профессором Марина долго лежала на нижней полке, воткнув взгляд в потолок купе. Солнце уже село, подергивался тускло-сизым пеплом шающий огромный костер заката, сгущались короткие южные сумерки. Степь погружалась в мрак. Поезд долго стоял в поле и теперь спешил. Колеса отрывисто выстукивали:

– Крах,

– Крах.

– Крах!

А на стрелках разъездов со скрежетом выговаривали зло и угрожающе:

– Бу-тыр-ки.

– Бу-тыр-ки…

И выйдя на прямую колею снова отрывисто каркали:

– Крах, крах!

Разговор с профессором сильно встревожил Марину. Ему идет сорок пятый год, это самый расцвет человеческой жизни, пора дерзких свершений, осуществления юношеской мечты, пора самой прочной крепости тела и духа, а он весь седой и во рту из одного зуба. Она несколько раз повторила мысленно страшное слово цынга. Так вот что такое каторга, вот что такое сталинский ГУЛАГ: прииски и рудники, подземная работа, шестидесятиградусный мороз, шальные северные