Горькая рябина - Василий Дмитриевич Оглоблин

в том страшном году невинных, сном духом не помышлявшие ни о террористических актах и заговорах, ни национализме. А она виновата и должна быть наказана. Возмездие неотвратимо. Каторги она не боялась. Никакие физические страдания на каторге где-то в далекой заполярной Воркуте или на знаменитой Колыме не страшнее страданий нравственных, которые терзают ее сейчас. Да и может ли быть каторга страшнее того, что она уже пережила однажды в своей короткой жизни в тридцать третьем году, когда села и хутора вымирали до последнего человека, когда люди ели людей, когда она лишилась любимого дедушки, бабушки, братика. Страдания настоящие, а не мнимые, не показные очищают душу. И она готова страдать за свою любовь.

Так думала Марина, а старинные часы в простенке в унисон ударам ее сердца пульсировали в темноту тук- так, тук- так и время сочилось как песок сквозь пальцы, приближался миг еще одного страшного удара, ожидавшего Марину и ее сердце чувствовало этот удар, вещало ей о нем, только не могло сказать.

В кроватке заворочался и захныкал Кастусик. Марина встала. Зажгла на столе лампу, подошла к ребенку.

– Спи, мое дитятко, еще ноченька темная, громушко по небу погуливает, тучка небесная плачет горькие слезыньки на темную степь роняет, спи, ангелочек мой, я тебе песенку спою.

И запела в полголоса нежную и печальную украинскую песню: "Цвите терен, пвите терен". Ребенок посмотрел на мать широко раскрытыми глазами, улыбнулся и опять уснул. Марина посидела около кроватки, тяжело вздохнула и легла. В голове начали крутиться и путаться печальные мысли о горькой сиротской судьбине ее сыночка, такого милого, такого родного, уже вполне осмысленно заглядывающего ей в глаза и она, измучившись, задремала, забылась в нездоровом сне. А по земле шагал уже новый сорок четвертый год и жидкий холодный дождик сеялся и сеялся из отощавшей тучи, обмывая ему дорогу.

Марину еще убаюкивала утренняя угарная дрёма, когда она услышала за стеной недовольный голос матери.

– Заходи, раз пришел.

Марина встрепенулась, села в постели, поправила рассыпанные по плечам волосы. Кастусик спал. В окна цедился мутный свет ненастного дождливого дня.

– Мама, кто там? – громко спросила она.

– Николай пришел ни свет, ни заря.

– Какой Николай? Сосед?

– Он. В форме и с оружием.

– Я сейчас. оденусь и причешусь. Пусть подождет.

"За мной пришел, – мелькнула мысль, – служит вероятно у них фараоном, жандармом. Он такой, службист. Еще в школе это за ним замечалось, ябедничать директору, предавать товарищей. Ну что ж, оно и лучше. Перестану мучиться ожиданием…"

Марина спокойно натянула на себя простенькое штапельное платье в горошек, повертелась перед зеркалом, причесала свои пышные волосы, уложила их в тугой узел на затылке, протерла неумытое лицо одеколоном, подарком Вилли, и вышла, сама удивившись своему спокойствию. Окинула взглядом с головы до ног франтоватого друга детства, одетого в новую офицерскую форму, заметила на погоне две звездочки, сказала почти дружелюбно.

– Здравствуй, Коля. Что скажешь?

Николая густо покраснел и смутился. Перед ним стояла совсем прежняя Марина, ослепительно красивая и притягательная, такая, какой часто снилась ему в Мошногорье в его необыточных снах. Между тем во всем ее облике появилось что-то новое, ему незнакомое, исчезла прежняя девичья угловатость форм и порывистость в движениях, появилась во всем величественность, величавость, мягкость и обтекаемость. Марина была уже женщиной, матерью. Красота ее стала еще ярче, женственнее и обаятельнее. Преодолев первое смущение и растерянность, Николай вспомнил, зачем пришел, злоба и желчь закипели в нем, и он отрубил ломким сухим голосом.

– Зачем пришел? Что скажу? А вот зашел с новым годом поздравить и вручить подарочек.

– Где же он, твой подарок? – усмехнулась Марина.

– Напрасно усмехаетесь, подарок есть, – так же сухо, сквозь зубы сказал Николай и решив не откладывать удара, достал из кармана и протянул Марине ее фотографию, – дорогой подарок.

Марина побледнела, как только что побеленная мелом стена, вырвала у него фотографию, взглянула на надпись на обратной стороне.

– Где ты ее взял?

– В кармане у убитого фашистского офицера, гауптмана.

Марина пронзительно вскрикнула, застонала и как подколенная упала на руки матери, лишившись чувств. Николай повернулся, браво щелкнув каблуками начищенных до блеска новых сапог и шагнул к двери.

– Куда же ты? – вскрикнула Екатерина Павловна, – помоги донести и уложить ее, что ты ей дал, чем ты, негодник, убил ее?

– Очухается.

Марину уложили на диване. Екатерина Павловна засуетилась. Прыснула в лицо дочери холодной водой, откупорила трясущимися руками флакончик с нашатырным спиртом, поднесла к носу, с трудом влила в страдальчески изломанный рот глоток воды.

– Боже мой! Боже мой! – стонала Екатерина Павловна, – что ты, Николай натворил, какой ты жестокий и бессердечный.

– Война идет, тетка Катерина, а она не признает жалости.

– Война, война. Воюи на фронте. Что же ты с бабами воюешь?

Марина очнулась. Порывисто села.

– Он убит? Да говори же! Говори!

– Да, убит.

– Когда это случилось? И где?

– Четырнадцатого декабря. Во время взятия Черкасс.

– Кто его убил? Ты?

– Да, я.

– Ты убил человека, мизинца которого не стоишь. Ты убийца. Уходи! У-хо-ди! И не смей больше переступать порог этого дома. У-хо-ди, мерзавец! Ненавижу тебя! Презираю! Уходи! О, Боже! Мама, а ведь он посмел о какой-то любви лепетать мне, поцеловать меня пытался, а я, дура, еще в кино с ним ходила, в лодке каталась. 0, ужас! Да знаешь ли ты, что такое любовь и способно ли твое злое, всех ненавидящее сердце любить? Истинная любовь всегда жертвенна, а ты эгоист и ничтожество ты никогда не сможешь ничем пожертвовать. Ты любишь только себя. Вон с моих глаз!

Николай повернулся и шагнул к двери, нахлобучив на глаза фуражку.

– Постой! – крикнула Марина. – Постой, не уходи!

В черных глазах ее кипела смола, губы исказила презрительная гримаса.

– Ты его убил в бою?

– Да, в бою за Черкассы, – не моргув глазом соврал Николай.

– Где он похоронен?

Николай криво усмехнулся.

– Я не из похоронной команды, откуда мне знать, где он похоронен.В том бою было много убитых фашистов, весь его батальон был уничтожен. Скидали, наверное, как собак в их же траншею и закидали песком. Там земля песчаная. Это было под Черкассами по мошенской дороге напротив приднепровского села Василица. Если вам нужны еще доказательства, то вот, берите, мне это без надобности. Там денег ихних много.

И протянул Марине толстый бумажник Вилли.

– Тут все его документы, письма какие-то. Прощайте.

И ушел, поскрипывая новыми сапогами.

– Гусь миргородский, – проводив незваного гостя презрительным взглядом, тихо сказала Марина, – отравил новогодний праздник.

– Ой, доченька, не только новогодний праздник, он нам всю жизнь отравит.