Горькая рябина - Василий Дмитриевич Оглоблин

"мама". И синичка у шибку билась, клювиком тюкала. Я ще и подумала: к гостю. Да звидкиля, думаю, вин возьмется, гость-то, одна на билому свити як та былинка у поли. А бачь и гисть. Та ще який…

– Да говори ты, мама по-русски, терпеть не могу щоканья и цеканья, аж душу воротит.

– Хиба ты, сыночек, не украинец, хиба не козак?

– По паспорту украинец, а в душе русский и не переношу этой хохлацкой мовы: що, це, хиба. Тарабарщина какая-то.

– Ну, годи, годи, не злись. Два роки не бачила.

Мать на глазах преобразилась, помолодела на десяток лет, в глазах, погасших, казалось, навсегда появился прежний блеск обмытого струями дождя каштана, с губ не сходила улыбка радости и умиления, резкие складки в углах рта исчезли. Много ли надо матери для полного счастья? Вот объявился сыночек, много раз похороненный в черных думах в бессонные ночи и радостно вздохнула материнская грудь и невиданное счастье переполнило все ее существо и затрепетало от прилива крови материнское сердце: жив.

И осторожно, чтобы не вспугнуть нежданно прихлынувшее счастье, начала, суетясь и накрывая на стол, расспрашивать сына.

– И где к ты, сыночек, был аж два роки?

– Рядом был. За Днепром. В Мошногорье, в партизанском отряде Палехи. Фрицев бил.

– Так, так. Рядом. И нельзя было матери весточку дать? Похоронила я тебя давно и все слезы выплакала.

– Как же дашь ее, весточку-то? Фашисты вокруг. Близок локоток да не укусишь.

– Так, так. А теперь?

– Теперь каждую неделю будешь письма получать. А при случае и посылочку либо деньги.

– Гроши не треба. Зараз за гроши ничего не купишь.

– Я теперь не на передовой буду, а в тылу.

– Як так у тылу?

– За фронтом буду двигаться.

– Не зрозумию.

– И не надо ничего разуметь. Буду я далеко от передовой, там, где не стреляют ине убивают, ну разве только случайно, при бомбежке. Служба у меня будет такая.

– Ну, ну, зрозумила. Це гарно. Будешь там, где не убивают. Це гарна служба, дай Бог всякому. Ось тильки на одну ничку, то це погано. А який же ты, сынку, гарный у цьому новисенькому мундировании. Який гарный. И погони охвицерьски, и римни жовти, и оружжя, и чоботы хромови. Ось побачили б сусидушки.

– Увидят, – улыбнулся Николай, зайду завтра, поздравлю с новым годом. Порадую.

– Чим же ты их порадуешь?

– Есть чем. Как они поживают?

– А поживають. Люльку колыхають.

– Ребенок у Марины есть?

– А есть. Вже чималый. У тому роци по осени родила.

– Вот оно что. Сын? Дочь?

– Сын. Горластый такой. Кастусем назвали.

– Зря. Надо было Гансом или Фрицем назвать.

– А скажи, сынок, слух у нас прошел, будто на той сторони Днепра пид Черкассами село большое нимци спалили и усих селян постриляли. Це правда?

– Правда, мама. Будищем называлось.

– Ох, Боже ж мий. Усих постриляты…

– И за что же их сердешных постриляли и хаты попалили?

– Генерала немецкого убили. Ах, не будем об этом.

Николай подошел к окну. Долго смотрел на темные слепые окна соседок, играл желваками. Резко отвернулся. Хотелось грубо выматериться, но сдержался при матери. И чем больше болело у него по Марине сердце, чем сильнее ныла никак незаживающая рана тем сильнее разгоралось в нем озлобление, ненависть и жажда мести.

Над головой гулко, раскатисто прогрохотало, Ганна вздрогнула всем телом и побледнела.

– Шо це таке? Знову нимци?

Николай Захохотал.

– Испугалась, матуся. Нет, это не немцы. Это гром. Гроза надвигается. Страшная гроза.

– Хай Бог милуе, у новоричну ничь и гроза.

– Такая в этом году зима. Гнилая. А помнишь новогоднюю ночь сорок второго, два года назад? Метель мела, кружилась с хохотом и свистом. с ног сбивала. Я чуть не погиб в ту ночь. Еле-еде добрался едва живой до Зеленого Гая, спасибо добрым людям пустили обогреться и переночевать. Помнишь тот хуторок о три хаты?

– Памятаю. Усэ памятаю. Я усю ниченьку провила як волчица. Як сквозь зем ю провалился. Навицо ж ты так, сынок. зник и даже матери не сказал.

– Затмение какое-то нашло на меня. Как увидел, что Марина в машину садится в свадебном платье ехать венчаться с тем Фрицем, так оборвалось во мне что-то, выбежал вон со двора и пошел, побежал, не оглядываясь в завирюху и мглу. Опомнился аж за кирпичным заводом, так мне было горько, так больно, что и не выразить словами.

– А теперь уже и байдуже?

– Нет, и теперь сердце кровью обливается, саднит, болит.

– Плюнь, синок, хиба мало других дивчин. Вона вже не дивчина, чоловика мае.

– Нет у нее мужа. Убил я его.

– Да ты що?

– Да, убил. Четырнадцатого декабря, две недели тому назад, при взятии Черкасс. Сначала не знал, кто такой, а потом вгляделся и узнал, он, Маринин Фриц, гауптман, батальоном командовал. И документы его все у меня. Порадую завтра Марину. За тем и ехал.

– Ой, сынку мий сынку! Ладно ли это? Вин же тебе з лагеря спас, вид смерти ослобонил…

Все ладно, мама…

Черное небо вспорола вертикальная молния и раздался такой силы грозовой разряд, что зазвенели, заныли стекла в окнах и дрогнула земля. Ганна юркнула от страха под стол.

– Вот так и я завтра оглушу Марину, как этот гром, – сказал Николай. – С новым годом, ясочка!

Глава

V

Всю долгую новогоднюю ночь Марина не смыкала ресниц. Она лежала с открытыми глазами, всматриваясь в пустоту комнаты, где даже смутными пятнами не проступали контуры окон, такой беспросветно-черной как разлитый деготь была эта бесконечная грозовая ночь, и прислушивалась к глухому перекатывающемуся рокоту над головой. Гроза с третьего захода обессилела и не грохотала, не сотрясала небо и степь оглушительными раскатами грома, а глухо, беспомощно урчала. Изредка черное небо за окном вспарывали короткие молнии, комната на мгновение озарялась фосфорическим фиолетовым светом, вырывая из мрака старинные стенные часы в простенке, Марина успевала рассмотреть, что стрелки застыли на цифре три.

"Четверть четвертого, – удивлялась Марина, – уже скоро утро, а я и не вздремнула".

Темнота после таких вспышек становилась еще гуще, плотнее и давила еще тяжелее. Мыслей в голове почти не было. Тягостное предчувствие близкой и неотвратимой беды не покидало Марину. В том, что ее вот-вот оторвут от сына, от матери, от родного дома и осудят на многие годы лишения свободы она не сомневалась ни на минуту. В памяти был жив тридцать седьмой, когда каждую ночь кого-нибудь брали, то секретаря райкома партии и председателя райисполкома, то директора школы, то директора заводишка. Сколько их, исчезнувших