Горькая рябина - Василий Дмитриевич Оглоблин

Пусто и печально стало в хате Калиновских, словно из нее только что вынесли покойника. Марина ушла в себя, сидела часами словно окаменелая над кроваткой спящего Кастусика, роняла на ребенка редкие и крупные глицериновые слезины, на утешения матери отвечала молчанием или одной словно заученной фразой.

– Ах, уж скорее бы арестовывали.

В первую ночь после прихода Николая долго сидела, перебирая документы и письма убитого мужа. Письма были написаны мелким убористым почерком. Горько сожалела, что не может их прочитать, что не выучила с ним немецкий язык. Письма были написаны на незнакомой узорчатой плотной бумаге и до сих пор источали незнакомые запахи чужой и неведомой ей жизни. Но и таинственные, непонятные были дороги ей, это бы ли письма ему, он их читал и хранил, это была крохотная частица его жизни последних недель и дней. И изучив все содержимое кожаного бумажника, Марина обернула его лоскутом батиста, перевязала черной лентой и отдала матери.

– Мама, сохрани это до моего возвращения, если даст Бог мне когда-нибудь возвратиться под отчий кров. А если не вернусь, то, когда подрастет Кастусик – отдашь ему и скажешь, что это от его отца. Мне кажется, что Кастусик – вылитый отец, уже сейчас я узнаю в нем черты Вилли.

– Господь с тобой, доченька, неужели ты думаешь, что осудят надолго?

– Надолго, мама. И вряд ли я уцелею. Но я ни о чем не сожалею, ни в чем не раскаиваюсь.

– Так за что же, за что? Что ты человека убила?

– Ах, мама, какая ты еще наивная. Если бы я убила человека, то мне дали бы лет семь-восемь. А так дадут либо расстрел, либо двадцать пять лет каторги на Колыме. Разве вынесу я эти два с половиной десятка лет там, где морозы бывают до шестидесяти градусов, где птица замерзает на лету и падает на землю камнем? Нет, мамочка милая, будь готова к самому страшному. Или ты не знаешь, что творится в нашем социалистическом обществе. Сотни тысяч людей уничтожили в тридцать седьмом. И каких людей. А я, что для них значу я, так, козявка какая-то, божья коровка, наступил и мокрого места не осталось.

– О, доченька, доченька, не говори такое страшное, Бог милостив, авось все обойдется. Или они не люди?

– Мы для них не люди. Но не будем об этом. Береги себя и Кастусика береги. И прости меня за все.

– Бог с тобой, что это ты раньше смерти умирать собралась? Все образуется.

– Сердце подсказывает, вот-вот явятся за мной.

И потянулись горькие и ненастные зимние дни. Хмуро и сумно было за окнами, хмуро и сумно в хате. За два дня до великого праздника Рождества Христова ночью вдруг вызвездилось небо, сильно подморозило и пошел крупными пушистыми хлопьями снег. Обильный снегопад не унимался двое суток, покрыв дремотный город и продрогшую от долгой слякоти степь толстым пушистым ковром. Все вокруг преобразилось, все сверкало в лучах маленького негреющего солнца ослепительной белизной, земля умиротворенно вздохнула и погрузилась в сон. По улице, убегая в заснеженную даль, теряясь где-то за кирпичным заводом протянулся санный путь. В просветленном воздухе разлился крепкий бодрящий морозец. Светлее и легче стало и на душе у Марины. В самый канун рождества поздним вечером, когда Кастусик и мать уже спали, Марина долго и усердно молилась, отвешивая земные поклоны. Перед строгим ликом Спасителя теплилась лампада, язычки желтого пламени бестрепетно тянулись к образу и были словно нарисованы. Марина разговаривала с Богом искренне и доверительно как с отцом или матерью, она ничего не просила себе, она просила у Господа парства божия своему возлюбленному убиенному рабу божию Василию, просила продлить жизнь матери и здоровья и радости своему несчастному сыночку, Кастусю, который вот-вот останется круглым сиротой в этом злом и несправедливом мире.

Общение с Богом, и молитва как всегда успокоили ее, умиротворенная и покорная, она уже хотела лечь в постель, как до слуха ее долетели звуки идущей машины. Стеклянный хруст снега под колесами замер у ворот. Марина кинулась к окну. Похожая на черепаху военная эмка, гулко стрельнув выхлопной трубой, заглохла у калитки. Из машины вышли два человека и направились к крыльцу. Тревожно, вполглаза спавшая в последнее время мать проснулась, спросила испуганно.

– Кто там, доченька?

– Они, мама. Вставай.

Накинув халат и на ходу поправляя волосы, мать была уже у дверей, когда раздался громкий требовательный стук. Мать откинула крючок и распахнула дверь.

– Не глухие, слышим, – сказала недовольно, – заходите, хоть и незванные.

Стоявший в дверях высокий военный с буденновскими усами усмехнулся.

– А вы словно ждали нас.

– Давно поджидаем, – сказала Марина.

– О, да тут красавица писаная, богиня. Нас интересует Калиновская Марина Николаевна. Уж не вы ли?

– Да, это я.

– Так говорите поджидали. Что большую вину за собой чувтвуете?

– Нет, вины большой не чувствую, чувствую подлость большую.

– Ну, ну, ну, об этом потом. А пока – вот ордер на обыск и арест.

– Смотрите, у нас все на виду. Награбленного ничего нет, разбоем не занимались, оружия тоже нет, нет и книг запрещенных, от политики далеки.

– О, да вы с коготочками,– усатый сел к столу, – Казанцев, осмотри комнаты. Покажите, где жил он?

– Вот его комната. Сейчас стоит пустая. Это комната матери, в этой живу я с сыном.

– Сын большой?

– Идет второй год.

– Значит образна сорок второго, военного?

– Да, родился в октябре сорок второго.

– Ясно. Можете взять с собой пару нижнего белья, порошок и зубную щетку, мыло, немного чего-нибудь из пищи. Ну, что, Казанцев?

– Ничего подозрительного нет, товарищ майор.

– Лады. Будем собираться, Марина Николаевна?

– Я готова.

Мать, все время стоявшая у печи, засуетилась, положила в разостланный платок паляницу, кусок сала, две цибулинки и два соленых огурца, посмотрела на дочь виновато-страдальческим взглядом.

– Больше, доченька, и положить нечего.

– Спасибо, мама. Больше ничего не надо.

Прошла в светлицу, перекрестила сына, обняла мать, погладила по голове.

– Прощай, мама. Береги Кастусика, себя береги.

Одела давно приготовленную старую материну фуфайку, голову повязала старым платком.

– Мама, не надо, не плачь, так будет легче.

И не окидая приглашения, шагнула к двери, окинув на прощание хату долгим печальным взглядом. Села между двух мужчин на заднее сиденье. А когда машина тронулась прильнула к заднему стеклу. Бледный огонек в родной хате вздрогнул и скрылся в белесом мраке. Машину окутало свистящее снежное облако.