Горькая рябина - Василий Дмитриевич Оглоблин

дочерна загоревшим лицом, запавшими глазами, с плоской как доска грудью. Марина провожала их тяжелым вздохом и подступающими к горлу слезами, глядела на мужа, спрашивала его: "Тебе, милый, жалко их, всех этих несчастных людей? Мне рыдать хочется". " Жалко, милая моя, жалко всех обездоленных, раздавленных тяжелой жизнью людей. Пригрел бы и обласкал всех. Кто милосерд к бедным – тот блажен". "Знаю. Это евангельское изречение. На пряжках поясных ремней наших солдат написано: Гот мит унз – с нами Бог. Почему же ваши солдаты и офицеры так жестоки и людям? Столько повешенных и расстрелянных, Разве Бог учил людей быть бессердечными и жестокими, ужасно жестокими?" "Я не оправдываю ничем эту жестокость. Я всегда против жестокости. Ничем не могут быть оправданы несправедливый гнев и жестокость". "Прошел слух, – продолжала ранить сердце мужа Марина, – что на той стороне Днепра сожжено дотла большое приднепровское село Будище и все его жители расстреляны. Все, старики, старухи, женщины, малые дети. Разве это по-божески? Разве это по-человечески? Это варварство". "Да, это варварство, – согласился Вилли, – вот Бог и отвернулся от нас и наступало грозное возмездие, ниспровергает Господь во гневе своем и ярости своей наду неочнотную родину, гибнет армия, мечтавшая о молниеносной войне и скорой победе, гибнет весь цвет нации. Страшной будет расплата за все соверленные против человека преступления на вашей мирной, Богом любимой земле. Все праздники наши обратятся в скорбь, как сказал Амос и все увеселения наши в плач…"

Вспомнив этот запавший в душу разговор с Вилли, Марина подумала:

"Где-то он теперь, что-то он поделывает, ее Вилли, сказавший, что он не сможет убить человека, как же он воюет?"

И покатались о той ночи дни как колесо с крутой горки, с каждым метром все набирая и набирая беленую скорость и готовое вот-вот упасть. И пришла весна, прошла весна. Осыпала свои белоснежные лепестки девичья красота под окнами се светлицы, отцвели сирень и акапия и наступило жаркое огнедышащее лето. А Марина жила в каком-то тумане, не замечая времени. Один день оменялся совершенно незаметно другим как утренняя заря сменяется вечерней и день ночью. Сна и не подозревала даже, что в жизни человека может быть такая убийственная тоска-кручина, когда глохнут все звуки, меркнут все краски мира, когда голос кукушки, вызывавший раньше беспричинную сладкую грусть теперь вызывает только смертельную тоску.

А мир вокруг полнился слухами и отголоски великого сражения на Орловско-Курской дуге долетали до тихого словно дремлющего Хорола. Мать, возвращаясь с рынка, приносила все новые и новые вести. Пятого августа были освобождены Орел и Белгород, двадцать третьего августа освобожден Харьков, восьмого сентября освобождена столица Донбасса город Сталино, а к четырнадцатому сентября освобожден весь Донбасс.

"Скоро, скоро наши будут здесь, – думала Марина, радуясь освобождению родной земли тихой печальной радостью, – вся Полтавщина, вся Украина будут петь и плясать от великой радости освобождения и возрождения, а твоя жизнь, Марина, кончилась. Что значит одно твое несчастье по сравнению со счастьем всего народа?"

И улыбалась печальными глазами.

И действительно, к 21-21 сентября на семисоткилометровом фронте от Лоева до Запорожья войска Центрального. Воронежского, Степного и Юго- Западного ронтов вышли к Днепру и полностью освободили Харьковскую, Сумскую, Черниговскую и Полтавскую области, всю левобережную Украину.

И вот тихим сентябрьским вечером, когда за далекими курганами медленно угасал на полнеба пылающий оранжевый закат и на землю тихо опускались фиолетовые сумерки черная тарелка репродуктора в простенке, накрытая расшитым узорами рушником, молчавшая два с лишним года защипела, захрюкала поросенком и полузабытый голос Левитана прохрипел: после непродолжительных упорных боев войска Степного фронта двадцать восьмого сентября освободили твердынь русской воинской славы – город Полтаву.

– Ну вот и все, – тихо сказала себе Марина.

Перечитала три пришедших еще весной письма от Вилли и бросила в пылающий камин. Письма вспыхнули голубым огоньком и превратившись в пепел, исчезли.

– Все, Марина Николаевна!

И стала ждать ареста.

Глава

II

К концу 1943 года в ходе величайших сражений на Волге в районе Сталинграда и Курско-Орловской битвы советская армия полностью уничтожила пятьдесят шесть дивизий гитлеровской армии и нанесла тяжелейшие поражения сто шестьдесят двум дивизиям. Было освобождено более половины, захваченных врагом в ходе наступательных операций 1941-1942 годов территории. Гитлеровская военная машина была уже не способна более проводить наступательные операции и перешла к обороне.

К двадцать первому сентября войска Центрального фронта начали битву за Днепр севернее Киева, на Черниговском и Нежинском направлениях, войска Воронежского и Юго-Западного фронтов начали наступление на Клев и Черкассы, Степного фронта на Полтаву и Кременчуг. К концу сентября было захвачено двадцать три плацдарма на правом берегу Днепра. С четырнадцатого ноября по двадцатое декабря войска Второго Украинского фронта на правобережье Днепра создали крупный плацдарм огромного стратегического значения. Началось освобождение Правобережной Украины.

Четырнадцатого декабря в холодный дождливый день, когда проливной мутний дождь лил почти не переставая 52 армия генерала К.А. Коротеева, форсировав Днепр заняла древний украинский город Черкассы, помнивший нашествие и татар, и турок, и страшные зверства ляхов. Расположенный на трех холмах, он и возник как неприступная крепость и много видел на своем веку штурмов и осад.

Накануне взятия Черкасс командир партизанского отряда в Мошногорье Палеха, интуитивно чувствуя, что пора выступать, послал в разведку Оксану Барабаш.

– Разгляди и запомни, всю линию обороны фашистов на берегу Днепра до самых Черкасс, расположение окопов и траншей, огневые точки, дзоты, подступы к ним, – напутствовал он Оксану, – и не позднее завтрашено вечера будь в отряде. Все ясно?

– Це мени як паляницу испекти, хиба я неписьменная, я симь классив прошла и восьмой коридор.

– Оружия никакого я тебе не даю, не нужно оно тебе, только погубить может.

– И не треба. Навищо мени оружие? Мое оружие – очи.

– Ну, ступай. И будь осторожна.

Насунув на черные соболиные брови старый, весь в дырах платок, в поношенной куцей фуфайке, прожженной в нескольких местах, в старых прошитых белыми суровыми нитками суконных чунях, втиснутых в калоши, склеенные из немецкой автошины, с торбочкой в руке, похожая на убогую, нищенку. Оксана отправилась в путь. Проезжающие мимо одиноко бредущей кромкой дороги, раскисшей от дождей, мотоциклисты и машины с солдатами не обращали на нее никакого внимания. Оксана прошла до села Василицы, раскиданного по берегу Днепра, под кручей и цепко карабкающегося в гору, поросшую столетними соснами и дубами под самыми Черкассами, зашла на подворье к тетке. Во дворе огляделась. Хата Параски. Нагнибеды стояла посредине горы на небольшой террасе, а огород и сад тянулись