Горькая рябина - Василий Дмитриевич Оглоблин

виновато во двор, где мелькнет в низком оконце хаты миловидное чернобровое лицо молодицы, сверкнут карие очи и завидев в машине высокие тульи фуражек немецких офицеров, исчезнет, словно слиняет на глазах. Такими мертвыми, обезлюдевшими были эти хутора и села, Марина это до смерти не забудет, в тридцать третьем году, когда страшный голод косил людей, как косит умелый косарь зеленую леваду. Села и хутора вымирали тогда поголовно, до единой души. Хоронить было некому и трупы разлагались на улице, во дворах, на огородах, в хатах на печи и превращались в скелеты. И война не успела загубить столько людей, сколько загубил тот страшный голод, не один миллион и не один десяток миллионов. Как тогда выжили, не околели она до сих пор дивуется. Коза спасла. Если бы не коза Зойка…

Тревожит свою память Марина, ворошит свои воспоминания и словно вдругорядь живет. Так ясно и четко все видится и слышится, будто все наяву происходит, а не в спомине.

Отец Василий и матушка Глафира руками всплеснули, завидев гостей и столько искренней радости было написано на их сияющих лицах. "Отец Василий, погляди, каких дорогих гостеньков послал нам Господь, – целуя в обе щеки Марину, пропела канарейкой попадья, – никак крестить?" "Крестить, – ответила Марина, – Бог послал сыночка". "А крестной матери не вижу. Я, я буду крестной матерью…" "Не возбранено, – прогудел отец Василий, – проходите, гости дорогие. Я облачусь в новую рясу и мы, благословясь, совершим таинство крещения. А младенец-то весь в отца, богат и знатен будет…"

– Доченька, деточка моя, не убивайся так, прилягь, отдохни пока Кастусик спит. Что же ты сидишь словно окаменелая? Разве можно так? Так-то и ума недолго лишиться. Что ж теперь, от дождя не в воду..

Голос матери вывел Марину из оцепенения и вернул в полутемную хату, к колыбели спящего сына, и не радостный щебет попадьи и густой бас отца Василия услышала она, а жалобный плач метели за окном и стреканье колючего снега в оконные стекла.

– Ах, мамочка малая, до сна ли мне? По ком это так плачет, убивается метелица словно кого-то хоронят? По мне, мамочка, плачет метелица. Меня хоронит. Кончилась моя жизнь.

– Полно, полно, ясочка моя, ну уехал, ну на фронт, так живой же еще, так не умирать же тебе теперь. Тяжело, верно, но крепись. Разве я не люблю отца твоего? Сколько времени уже в разлуке, жив иль нет – не знаю, а живу. Ведь и я не старуха еще, и мне тоже иной раз ласки мужской хочется, а куда денешься, терплю. Доля наша женская такая. Знать нам с тобой так на роду написано.

– Знаешь, что он сказал перед самым уходом: "У меня такое предчувствие, что видимся мы с тобой последние минуты. Погибну я. Мне не убить человека, значит убьют меня." Просил только любой ценой уберечь Кастусика. Ох, мамочка, не переживу я этого.

– Годи, годи. Время все излечит, не ты первая, не ты последняя. Сколько теперь на земле вдов несчастных, а живут. Ни одна не умирает.

Проснулся Кастусик. Марина встрепенулась, взяла сына на руки, достала из кофточки наливную пшеничную грудь, сунула в жадно раскрытый ротик. На лице ребенка появилась уже вполне осмысленная счастливая улыбка, ведь Кастусю шел уже пятый месяц. Ребенок сосал, суча от удовольствия полными розовыми ножками, а из глаз Марины капали и капали на грудь крупные слезы.

"Несчастный ты мой, пока ты сирота еще наполовину, – думала она, – a скоро станешь круглым сиротой. И какая кцет тебя доля в этом злом и несправедливом, обезумевшем мире? Кто тебя приласкает и пригреет, когда меня не станет? Кто поцелует твои ранние синячки и погладит твои шишки на голове? Несчастный ты мой, несчастный…"

Ввечеру к Калиновским забежала соседка Ганна, осунувшаяся, почерневшая как головешка, на которую плеснули ведро воды. Покосила злым взглядом на божницу, где перед образом Спасителя еле-еле теплилась лампадка, но не перекрестилась, а не скрывая злорадства, прошипела по-змейному.

– Добрый вечер, соседушки. Мабуть съехал ваш хвашист? Щось у вас сумрачно стало.

– Уехал, – сухо сказала Марина, покачивая коляску, – только он не фашист, а мобилизованный на войну немец, ученый человек, благородный и интеллигентный. Как вы, тетка Ганна, быстро добро забываете, он же вашего сына от смерти спас.

– А где он, мой сын? Где?

– Вам лучше знать, где он.

– Не знаю, ей же боже не знаю, словно сквозь землю провалился. Ох, и ниченьки не сплю и белого свиту не бачу, извелась вся. Ума не приложу, куды он зник. Ходила я на тому тыкдни до ворожейки, сербиянки. Кинула вона на карты и говорить: "Жив ваш сын, дорога ему пока преграждена, но вскорости и домой объявится". Да щось не вирится. Два роки все ни слуху, ни духу. А байстрюк пидростае? Здоровенький?

Марина вспыхнула.

– Какой же он байстрюк? Он законнорожденный, у него отец есть.

– Иде ж вин, його батько?

– На войне. Сейчас все на войне.

– Так, так, воюе з нашими?

Марина схватила ребенка и убежала в свою светлицу.

– Если вы, Ганна, пришли свое зло на нас вымещать, то вот Бог, а вот- порог, – сказала Екатерина Павловна, – а ссориться нам с вами не за что и незачем. У вас своя жизнь, у нас своя.

– Та ни, я не сварюсь, так, к слову прийшлось…

– Недобрые у вас слова к слову-то приходятся, ядовитые, жалят хуже гадюки.

– Тю, тю, вже и сказать ничого не можно…

Марину слова соседки ранили в самое сердце.

"Сейчас каждый, кому не лень может зло обидеть тебя, бросить в тебя камень, – думала она, рыдая, – все святые, ты одна грешница, и некому уже защитить тебя…"

И не могла остановить горьких рыданий. И всю ночь не сомкнула глаз, и всю ночь возвращалась памятью в недавнее прошлое. С этой вьюжной бессонной ночи жизнь как бы обходила стороной хату Калиновских. Марина погрузилась в себя, никуда не выходила, никому не показывалась, прислушиваясь к тому, что происходит в мире больше сердцем, чем слухом. А вокруг полыхала и гремела война. Советская армия громила врага, освобождая территорию за территорией, город за городом. И вспомнила Марина свой разговор с Вилли, когда они в средине июня прошлого года ездили с ним в Полтаву. В машине было душно. За окнами мелькал живописный летний пейзаж этой благодатной земли. Часто прямо у дороги встречались согнувшиеся в дугу тела женщин и девушек, окучивающих картофель. Завидев машину, каждая распрямлялась, поправляла рукой сбившуюся на голове хустку, провожала машину печальным взглядом, худая, измученная, с