Горькая рябина - Василий Дмитриевич Оглоблин

лужи талой воды. В низком небе, казалось над самой головой, над кронами дубов и вершинами сосен помигивали голубоватым трепещущим светом крупные звезды. Над горой бочком висел как ломтик дыньки ущербный месяц. Крепкий морозец щипал за щека, шли молча. У каждого была своя думка и у всех – одна: как пройдет этот наступающий день и все ли вернутся тайными, только им одним известными тропами назад, в свою ногу в подошве горы. До мошенской дороги, до села было верст пятнадцать. Восток, откуда они шли все сильнее светлел и Николай Радченко ускорял шаг, надеясь еще до восхода солнце быть на месте. Но не прошли они в половины пути как из-за горы совсем внезапно всплыло по-весеннему величаво большое огненно красное солнце и устремило на землю потоки прямых и острых как копья лучей. В густом весеннем воздухе разлилась медовая сладость.

Подмерзший за ночь снег стал внезапно крошким, зыбким и под горячими лучами солнца стал на глазах таять, вновь превращаясь в лужи и бурные пенистые ручьи, весело зазвеневшие по старым водороинам и пробивая новые. Но группа уже миновала все глубокие распадки и поднималась на высокую гору, в народе прозванную Змеиной. А змей в Мошногорье было действительно много. Спустившись со Змеиной горы они будут почти у цели. Их тени на подтаивавшем снегу становились все длиннее и длиннее, принимали зеленоватый цвет с лунным оттенком, и они шли, наступая и топча свое отражение.

– Сами себя топчем, лейтенант, глянь, простуженным баском пророкотал Калюжный, фашистов треба топтать, а мы сами себя.

И засмеялся. Но ему никто не ответил, и он притих.

Достигнув горного перевала и уже спускаясь вниз в просветы между могучими стволами сосен латунными в лучах солнца и окутанными голубоватой дымкой они увидели сначала бескрайние дали Левобережья с вьющейся змейкой дорогой и рассыпанными хуторами, потом широкие плесы Днепра с живописными островами, поросшими дубняком и ольхой, а затем и крайние хатки Будища, раскиданные по отлогому берегу и, наконец, все село и даже хату Оксаны, стоявшую в конце села на углу на повороте дороги из села на Смолокурку и дальше на Дахновку и Черкассы.

– Какая, хлопцы, у нас земля красивая, – окинув взором дали, восторгался Олесь Рябокляч, – только картину пиши, аж дух от красоты захватывает.

– Земля наша гарна, але дюже несчастна. Дюже.

Радченко остановился. Все присели на поваленный бурей граб.

– Красотой будем после войны любоваться. Слушайте меня внимательно. Рассредоточимся на расстоянии десяти шагов друг от друга в изножье горы поближе к дороге. Я залягу напротив хаты Оксаны, на повороте, правее меня Калюжный, за ним Олесь, крайним будешь ты, Полищук. Вдоль дороги, я заметил еще в прошлый раз, когда мы привезли с хлопцами хлеб от Оксаны тянется полузаросшая старая траншея. Лучшей позиции для внезапного нападения не сыскать, да и не больно хитрое дело нападать на врага из засады. Если машина или мотоциклисты идут со стороны Смолокурки ты, Полищук, первым открываешь огонь. Олесь помогает тебе. Если что-то появится из села – первым огонь открываю я. Меня поддерживаешь ты, Микола. Не нервничать, не спешить, бить наверняка, повторил он наказ Палехи. – Ясно?

– Ясно, товарищ лейтенант.

– Младший лейтенант, – поправил он, – занимайте позиции, устраивайтесь поудобнее, замаскируйтесь получше и будем ждать. И ни гу-гу. не переговариваться между собой, не делать лишних движений. Помните: немцы прежде чем ехать тщательно изучают дорогу в бинокль. Так сказал мне Палеха. По местам!

Радченко выбрал себе самую удобную позицию с большим обозрением: если смотреть прямо перед собой – то видно далеко дорогу идущую через село на Мошны, если посмотреть направо, то видна на далекое расстояние прямая как стрела дорога на Черкассы, которая поворачивает около Оксаниной хаты, где он залег. Он замаскировал сосновыми ветками бруствер старого полузасыпанного и заросшего окопа так, что его невозможно было обнаружить и с пяти шагов. Лег поудобнее и стал ждать.

"Многострадальная земля Украины, – думал он, покусывая стебелек прошлогодней травы, – сколько пронеслось по тебе войн и пожарищ. Дотла выгорали не один раз и Киев, и Канев, и Умань, и Чигирин, а ты возрождалась вновь и вновь из золы и пепла, и вся-то ты, вся как тело старого богатыря рубаки в рубцах и шрамах, много видела ты потрясений, много впитала ты в себя чужой крови и крови своих сыновей. А все жива. Не успеют засыпаться и зарасти старые окопы, траншеи и блиндажи, как уже на их месте или рядом копаются новые, и опять чадят пепелища и опять льется людская кровь…"

Его раздумья прервал звук похожий на далекий выстрел. Поднял голову и увидел Оксану, выбивающую во дворе суконное одеяло. Рассмеялся одними губами, но не подал ни звука. Нельзя. Опасно. А вдруг вынырнет машина или мотоцикл. А Оксана красивая и добрая. Правда, она старше его года на два-три, но какое это имеет значение. Марина для него потеряна навсегда. А Оксана может быть полюбила бы его, и он нашел бы с ней свое счастье. и ему захотелось побыстрее увидеть ее, заглянуть в ее блестящие карие очи, услыхать ее звонкий голос. Небоже назвала она его хлопцам. А что такое "небоже"? Кажется, бродяга, убогий. А что, я и был тогда убогим бродягой. А теперь партизан. И покажу еще себя, бкдет Оксана гордиться …

Стал смотреть на село. Из дымарей хат в небо цедился жидкий дымок, сразу же подхватываемый и рассеиваемый шаловливым весенним ветром, Затылок припекало, а все тело и ноги мерзли. На Днепре слышался треск, вздувало лед. Вот-вот начнется ледоход. Один раз в своей жизни он видел ледоход на Днепре. Живописное зрелище. Огромные льдины с оглущительным грохотом наползают одна на другую, с хрустом и треском рушатся, фонтанами брызгает вверх голубая днепровская вода, кипит, пенится и несется в даль. Горе тому, кого ледоход застанет на Днепре, а есть такие отчаянные рыбаки, любители подледного лова, которые до последних минут сидят над своими лунками и колдуют. И сколько их каждый год гибнет. Но охота хуже неволи.

День разгуливался яркий, веселый, весенний. Солнце уже подсушило, опахнуло теплом горки, взлобочки и открытые места и шаловливый весенний ветерок уже гонял и вздымал на дороге пыль. И лишь в низинках на пустыре и под плетнями лежали небольшими островками оплешины нестаявшего снега, рыжего и ноздреватого.

И вдруг до слуха Радченко донесся характерный почихивающий звук мотоцикла. Он выскочил из-за угла в самом конце сельской улицы и стремительно приближался. Радченко весь сжался как стальная пружина перед разжатием, врос всем