Горькая рябина - Василий Дмитриевич Оглоблин

бездорожью долго. Лошадью никто не правил. Она сама виляла и кружилась между вековых дубов, буков, грабов и сосен, утопая по брюхо в снегу, часто останавливалась, прядая ушами и качая головой, резко дергала и выезжала из чащобы на лесную полянку, временами пытаясь даже перейти на рысь, почувствовав под ногами твердое. Несколько раз поднимались на высокие горы и достигнув перевала, быстро скатывались в распадки, по дну которых судя по голому месту, заросшему по бокам кустами, протекала какая-то речушка. Хлопцы, насунув на глаза воротники полушубков, сидели в передке саней, между коленями среднего стояла плоская сулея с горилкой, посредине саней лежали мешки с хлебом и в задку спиной к партизанам полулежал передрогший до костей Николай.

– Замерз, лейтенантик? Фуфаечка-то у тебя на рыбьем меху.

– Замерз, – сознавался Радченко; – далеко ли еще?

– Близенько. Ще через одну гору перевалимо и дома. В лес идти надо было одеваться теплее.

– Где? В лагере? – неохотно отвечал Николай, – выдали нам на зиму мадьярские шинелишки времен первой мировой, так куда в ней сунешься, мишень, сразу видно, что беглый. Спасибо добрым людям в обмен на шинель фуфаечку дали.

– Страшно в лагере?

– Страшно. Каждый день люди мрут от голода сотнями. Казни, расстрелы. Издевательства. Дубинка полицая висит над головой. Страшно, ребята. Не дай Бог, никому попадать туда.

– Н-н-да-да. Выпьешь немного для сугреву?

– Нет, не надо. У меня и так голова на черепки раскалывается. Звон в ушах и искры из глаз сыплются.

– Терпи. Скоро доедем. Парень ты, видать, славный, худ только очень.

– Плохих в училище не принимают. Тем более в летное.

– Ты в летном учился? Летчиком бы стал?

– Летчиком.

– Оце да. Летчик. Терпи. Скоро приедем. Только ты командиру не вздумай соврать чего-нибудь, говори всю правду как попу на исповеди, а то он у нас такой, что вранье в глазах читает. Не одного уже расстреляли. Заметит командир вранье и – к стенке без лишних разговоров. То ж гляди.

– А зачем мне врать? Мне врать нечего, я весь на виду и совесть у меня пока чистая.

Рысью сбежав с высокой, густо поросшей лесом горы, Каурый радостно заржал и остановился. Хлопцы выпрыгнули из саней у низко припавшей к земле избы, похожей на таежное зимовье.

– Вот мы и дома.

Радченко огляделся вокруг. Ничего кроме этой неуклюжей как ползущая черепаха избы не было видно.

"А где же партизанский отряд? – подумал он, что весь в этой избушке?"

Из избы вышел, скрипнув тяжелой дверью, старик с трубкой в зубах, в таком же овчинном полушубке как на ребятах и высокой мохнатой казачьей папахе.

– А, Олесь? Ну как съездили?

– Нормально, товарищ командир. Задание выполнено. Хлеб и горилку доставили. И вот гостя с собой прихватили, у Оксаны на печи отлеживался.

– Гостя? Гостям всегда рады, – папаха окинула взглядом Радченко – хлеб сдать начхозу, в горилку и гостя ко мне.

И повернувшись, и пустив облачко дыма из трубки, пошел, сутулясь, в избу. Олесь, прижав к груди сулею, кивнул Радченко.

– Пошли.

Изба была просторной. Посредине стоял длинный грубо сколоченный из неструганных тесин стол, по бокам такие же скамьи, в правом углу были широкие нары, в левом жарко дышала большая плита с вмурованным чугунным котлом. Да небольших оконца глядели прямо в наметы снега. Старик принял у Олеся сулею.

– Можешь быть свободным.

А Радченко кивнул на скамью.

– А ты садись. Побалакаем.

Это был высокий сухой старик с коротко по-генеральски подстриженной головой, белой, как только что выпавший снег, такой же белой небольшой бородкой и худым словно вылепленным из алебастра белым лицом с глубоко запавшими щеками и острыми скулами. Взгляд его маленьких колючих глаз из-под белых ресниц был острым и проницательным. Тонкие костлявые пальцы рук были все время в движении: то согнутые стучали по столу, то прыгали словно ударяли по клавишам фортепиано.

– Ну, рассказывай, кто и откуда? Да фуфаечку-то скинь, у меня жарко.

Радченко неторопливо и обстоятельно рассказал то же, что и ребятам в хате. Оксаны, утаил только то, что он не сбежал из Хорольского лагеря, а его освободил немецкий офицер, квартировавший у Калиновских и то что родом он был из Хорола. Это могло бы вызвать у командира отряда серьезные подозрения, что он подослан. Показал командиру курсантское удостоверение.

Выслушав его, Палеха долго молчал, барабаня пальцами по столу и бросая на Николая короткие пронзительные взгляды.

– Говоришь, к нам шел. А как бы ты нашел нас, если бы не подвернулись случайно мои хлопцы?

– Язык до Киева доведет. Люди бы подсказали.

Палеха усмехнулся.

– Логично мыслишь: люди бы подсказали. То село, в котором свалила тебя болезнь Будищем называется и, считай, все жители села в моем отряде. Кто рыбу в Днепре промышляет для отряда, кто разведку ведет, кто хлеб печет и горилку гонит. Со взрывчаткой и взрывным делом не знаком?

– Откуда? Я же на летчика учился, а не на сапера.

– Ладно, хлопче, зачисляю тебя в отряд. в диверсионную группу. Оружия у меня нет. У нас каждый добывает себе оружие и боеприпасы в бою.

– Можешь идти спать в землянку к тем хлопцам, с которыми приехал, к Олесю Рябоклячу.

– А где я их найду?

– Часовой есть. Спросишь Рябокляча. Правы хлопцы, успели мне шепнуть что парень ты славный и не робкого десятка, мне такие позарез нужны. А то у меня не партизанский отряд, а богадельня или детский сад, одни бабы да ребятишки.

– Благодарю за доверие. Можно идти?

– Иди, хлопче, как тебя?

– Николай Радченко.

– Иди, Николай, отдыхай. У меня в гражданскую друг был Радченко. Убили. Выпей перед сном горилки и пройдет твоя болезнь. Врача у нас нет, лечить некому.

Так началась для Николая Радченко жизнь в партизанском отряде Палехи, залечившая на время саднящую боль в сердце и затмившая сам образ Марины. Первый и второй дии он пролежал на нарах в землянке, не поднимаясь и пил только горячий чай. На третий день выглянул и ахнул, пораженный красотой окружающего пейзажа, небольшая поляна в распадке трех покрытых густым разнолесьем гор была залита ярким, уже повернувшим на весну солнцем. В подошвах гор было вырыто с десяток землянок, низкая штабная изба, срубленная из толстых сосновых и еловых бревен была окружена вековыми дубами, так и неосыпавшими осенью богатую листву с величественных крон. Около землянок горели костры, у которых суетились бабы и девки, а вокруг бегала детвора.

"И правда не партизанский отряд, а детский сад, – подумал он, усмехаясь, – а кто же с немцами воюет, кто поезда под откос пускает и взрывает