Горькая рябина - Василий Дмитриевич Оглоблин

не прикасалась к банке с супом, ее сразу же от одного запаха тянуло на рвоту. В средине дня была прогулка, "хороводы" как звали женщины, хождение по кругу, заложив руки назад в небольшом тюремном дворике. Заканчивался день перекличкой. И наконец наступал долгожданный отбой. Измотанные за долгий день, отупевшие, пришибленные все расходились по своим местам и умолкали, ворочая в замороченной голове неуклюжие и горькие мысли.

Иногда случались такие ночи, что камера не спала до самого подъема. В тяжелом сгустившемся и волглом воздухе висел гул. Форточка в дверях открывалась, надзиратель грозил наказанием. Но это не действовало. Гул утихал на несколько минут и вновь возобновлялся с нарастающей силой.

Так проходили в отупелости и бессмысленности своего ненужного существования за днями дни, за неделями недели, месяц за месяцем. Прошла весна. Пришло лето с невыносимой духотой в камере, когда женщины раздевались почти донага и все равно обливались потом, задыхались как выброшенные на горячий песок, под отвесный июньский зной красноперки.

Марина жила осмысленной духовной жизнью только после отбоя. Она горячо молилась и уносилась памятью в прошлое. Часто заводила душевный разговор с Ольгой, лежавшей рядом, впритык раскладушка к раскладушке.

– Оля, ты не спишь?

– Аеньки, чего тебе, Мариночка?

– Как думаешь, увидим мы еще когда-нибудь нашу очаровательную Ворсклу? – Кто знает, Мариночка, кто ведает. Мабуть, ни, не побачимо. А я ту ничь бачила во сни, будто у меня зуб совсем здоровый выпал и кровь из рота хлынула. К чему бы это?

– Плохой сон, Оля. Кто-то из твоих близких умер у тебя.

– Та немае у мене никого близких.

– А мама?

– Мама зосталась, так вона вже старенька, а тут здоровый зуб, крепкий.

– А жених или муж?

– Николи не було ни чоловика, ни жениха.

– Не знаю, Оля, к чему твой сон. А тебе. Оленька, не страшно тут?

– Байдуже.

– А мне страшно.

– Помолись, глупенькая, и спи.

Такими глухими и тревожными тюремными ночами, когда камера засыпала бредовым горячечным сном и откуда-то доносились странные звуки, напоминающие отдаленный волчий вой, Марина серебристо-туманным столбом лунного света словно привидение входила бесшумными шагами в родную хату, вдыхала с наслаждением ее родные запахи свежепомазанной доливки и сухих трав у божницы, скользила сначала в комнату матери, долго стояла у ее постели, прислушиваясь к ее ровному дыханию, от матери шла к кроватке Кастусика, долго стояла над ним, поправляла одеяльце, целовала в белокурые волосики и трижды перекрестив свое дорогое несчастное дитя и уронив на его румяное личико крупную слезину, тенью входила в комнату Вилли, пытаясь уловить хотя бы один знакомый аромат, но знакомых запахов уже не было, их выветрило время. И благословив всех и попрощавшись со всеми, опять снопом лунного света возвращалась в камеру, долго молилась и так с молитвой засыпала. Иногда она видела родную хату во сне, видела всех и маму и Кастусика и Вилли, просыпалась с гулко бьющимся сердцем и была счастлива. Но эти сны стали навещать ее все реже и реже.

Первого июля сразу же после обеденной баланды вошел надзиратель и выкрикнул:

– Калиновская, на выход!

– С вещами? – растерянно спросила Марина.

– Какая шустрая. Без вещей. К следователю на допрос.

Глава IX

Марину ввели в просторную комнату, почти пустую. За столом под портретом Сталина сидел молодой приятной наружности человек с коротко остриженными кучерявыми волосами с глубокими взлызами на высоком лбу и карими глазами чуть навыкате, с ямкой на чисто выбритом подбородке.

– Садитесь, – любезно сказал он, рассматривая Марину, – я следователь по вашему делу Сергей Рудольфович Зорин.

И опять, поигрывая толстым цветным карандашом, долго и ласково посмотрел прямо в глаза Марине. Он сильно картавил на букве "эр", вместо Рудольфович у него получалось Худольфович, а вместо Зорин – Зогин.

"Еврей, – подумала Марина, – ласково и мягко стелет да жестко спать будет."

– Назовите свое полное имя, отчество и фамилию.

– Калиновская Марина Николаевна.

– Год рождения?

– Тысяча девятьсот двадцать второй.

– Ах, такая молодая и… Национальность?

– Белорусска. Я родилась в Белоруссии, в Хорол родители переехали, когда я была совсем ребенком.

– Образование?

– Среднее.

– Профессия?

– Профессии никакой нет. Только окончила с золотой медалью среднюю школу, сдала документы в Нежинский пединститут, по началась война и…

– Да, война помешала учебе, и вы… Расскажите желательно поподробнее о том, чем вы были заняты после того, как началась война, о ваших связях с фашистами, оккупировавшими ваш родной город Нежин?

– Мой город не Нежин, а Хорол.

– Простите, Хорол. Я вас слушаю.

Сергей Рудольфович аккуратно воткнул в карандашницу толстый карандаш, сложил на груди по-наполеоновски белые холение руки с длинными ногтями и откинулся в кресле.

– Никаких связей с фашистами у меня не было. Я за время оккупации Хорола почти не выходила из хаты…

– Позвольте, позвольте, как же не было? А фашистский офицер Вилли фон Вайс?

– Он стоял у нас на квартире. И он не был фашистом. Он много раз говорил мне, что он ненавидит фашизм и Гитлера, он презирал своего фюрера. Это был высокообразованный интеллигентный человек, молодой ученый-филолог, одетый помимо его воли в военную форму. По-русски он говорил чище вас.

– Говорите, чище меня?

– Да, он говорил, как старый дореволюционный русский интеллигент, он превосходно знал и любил русскую литературу, русскую культуру, он изучал пять лет в университете русскую литературу девятнадцатого и восемнадцатого веков. Перед войной он занимался глубоким изучением жизни и творчества великого русского писателя Ивана Алексеевича Бунина, писал свою докторскую диссертацию.

– Мы немного отвлеклись от существа дела. Только должен сказать вам, что если я возьму на заметку ваши последние слова о белогвардейце, махровом контрреволюционере и лютом враге советской власти Бунине, то вам уголовным кодексом уже обеспечены десять лет тюремного заключения. Есть на этот счет статья. Будьте впредь осторожнее в выборе слов. Слово не воробей…

– Я ничего не сказала лишнего. Бунин – классик русской литературы, второй после Толстого классик первой половины двадцатого века. Это знает любой образованный человек.

– Я вынужден буду записать ваши слова, вы сами принудили меня к этому.

– Если не надеетесь на свою память – можете записывать, но это будет конспект по литературе ученика шестого класса.

Следователь вскинул на Марину недовольный взгляд и что-то быстро почеркал на бумаге.

– Итак, расскажите о ваших связях с оберлейтенантом фашистской армии Вилли фон Вайсом.

Марина пожала плечами.

– Связи? Да, связи были. Я с первого взгляда полюбила этого человека, полюбила страстно, безумно, как любят только один раз в жизни. Представьте себе девятнадцатилетною девушку, недурную из себя, наделенную пылким воображением, мечтательную