Горькая рябина - Василий Дмитриевич Оглоблин

дуже превосходно знаю, и наша беседа сегодня будет иметь несколько конфиденциальный, интимный характер. Я как юрист и психолог хотел бы добраться до истоков, до первопричин зашей драмы.

– 0, боже мой! – вздохнула Марина, – какая драма? Никакой драмы нет. Вы ее придумываете.

– Всякое следствие имеет свои причины.

–Нет причин, нет. Все очень даже просто. И я вам все рассказала в наши прошлые беседы. Все абсолютно. Добавить мне нечего. Понимаете, нечего.

Сергей Рудольфович нервничал. Задуманный им диалог явно на получался. И направить разговор в нужном направлении он не мог. Карандаш, который он перебирал из одной руки в другую, упал, громко стукнувшись о настольное стекло. Следователь вздрогнул.

"Странный он сегодня какой-то, – подумала Марина, – нервничает. Что с ним случилось? Уж не влюбился ли в меня, и он? Только этого мне еще нехватало. Смотрит на меня каким-то просящим и извиняющимся взглядом словно побитая собака".

– Да, так я говорю, что побеседуем сегодня на несколько отвлеченные, но очень важные, я бы сказал судьбоносные темы. Вы очень умная женщина и надеюсь вы меня поймете. мне приятно с вами беседовать.

– На какие же отвлеченные темы может говорить следователь с подследственной преступницей? О погоде? Сегодня непременно будет гроза, парит очень. И будет ливень с градом, который уничтокит сады и посевы. Злой и жестокий будет град. В юности я много читала и не помню уже у кого вычитала о предвестниках грозы – стратусах. Видите их?

– Где?

– А вон, на западе, на горизонте, в поднебье.

– Да. Так и что?

– Стратусы – коварные и зловещие облака как улыбка на лице палача. Следователь побледнел и смутился.

– Да, это неприятная улыбка. Но когда улыбаетесь вы у меня кружится голова.

– Вы, вероятно, плохо спали.

– Да, спал плохо. Много перед сном думал.

– О чем же вы думали?

– О вас, Марина Николаевна.

– Обо мне? Вы, вероятно, обмолвились. Не обо мне вы думали, а о моем деле, о том, как его поискуснее и поправдоподобнее состряпать.

Несколько минут продолжалось тяжелое молчание. Сергей Рудольфович перекладывал на столе какие-то бумажки, мельком заглядывая в них, не поднимая на Марину глаз. Сложив их в стопку и придавив прес-папье, устремил взгляд на Марину.

– Вы несправедливы ко мне. Неужели вы не видите, что я веду себя с вами не как следователь, а как ваш друг. Ночью я думал о том, что ваше дело надо направить в такое русло и при чем с такими вескими доводами и доказательствами, чтобы у суда не возникло и тени подозрения, что следователь в каких-то корыстных целях что-то тут подтасовал, что он необъективен. Одним словом, чтобы и комар носа не поточил, как говорят у нас в народе. Сочинять я умею, родник моей фантазии неисчерпаем. Надеюсь, вы понимаете, что вся ваша дальнейшая судьба у меня в руках и будет зависеть только от того, как я поведу следствие, какое обвинительное заключение напишу. Запятую в знаменитом приговоре: "казнить нельзя помиловать" поставлю я. И от того, где я ее поставлю будет зависеть вся ваша дальнейшая жизнь.

– Понимаю, не ребенок.

– Так вот. Я могу представить дело в таком виде: в далеком провинциальном украинском городке Хороле росла замечательная девушка, воспитанная в духе коммунистических идеалов, была активной комсомолкой, вожаком молодежи, с золотой медалью окончила школу, поступала в институт, но… Началась война, Хорол оккупировали гитлеровцы, девушка сколачивала подпольную комсомольскую организацию, боевую группу, мечтала о борьбе с ненавистными оккупантами. Но в дом девушки поставили на квартиру фашистского офицера. Над чистой невинной девушкой было совершено грубое насилие и ее честное доброе имя было поругано и оклеветано. Я силой логического заключения докажу, что девушка не преступница, а несчастная жертва. А разве подвергают наказанию жертву? Я представлю дело так, что вам дадут или совсем небольшой срок или вообще признают невиновной и освободят.

– Любопытно, – усмехнулась Марина, глядя на его раскрасневшееся вспотевшее лицо, – фантазия у нас действительно неиссякаемая. Но ведь это будет ложь, подлая грубая ложь. А я физически не могу переносить любую фальш, любую неправду.

– Ложь? Да. Но ложь во спасение. Ваше спасение. Подумайте, ваше, а не мое. Я уже убедился в том, что люблю вас и хочу вас спасти.

– И вы? И вы любите?

– Да, Марина Николаевна. Полюбил с первого взгляда, с вашего первого прихода в эту комнату. Полюбил сильно, как никогда и никого не любил. Я страдаю невыносимо. мне хочется видеть вас какую минуту моей жизни. Разрешите мне поцеловать хотя бы вашу ручку.

– Не надо, они грязные, – строго сказала Марина, – и вообще я пахну камерой и парашей.

– Это меня убивает.

– О первом варианте вы сказали, а каким будет второй вариант, ведь я могу отвергнуть первый.

– О, будьте благоразумны. Не надо второго.

– И все же.

– Ах, Марина Николаевна, Марина Николаевна, у меня создается такое впечатление, что вы совершенно не желаете себе добра, не желаете, чтобы я протянул руку и спас вас.

– Я хочу знать ваш второй вариант, чтобы сделать выбор.

– Извольте, извольте. Во втором я изложу все в таком свете, как оно есть на самом деле: антисоветское воспитание, ваши взгляды на нашу советскую действительность, ваша контрреволюционная пропаганда, ваш белогвардеец Бунин – и вы загремите как выражаются уголовники на всю катушку. Двадцать пять лет лагерей вам будет обеспечено. Этого вы хотите? Это вас устраивает? Это – безумие. Это самоубийство.

– Спасибо за откровенность, – Марина иронически усмехнулась, – выбрав первый вариант, я, вероятно, буду обязана уплатить вам. Чем?

– О, только вашей взаимностью. Только взаимностью.

– Купить себе свободу ценой подлости, лжи и падения? Я правильно вас поняла?

– Ценой совсем безобидной лжи. Подлости я в этом не вижу, тем более вашего падения.

– У вас не все нормально со зрением, гражданин следователь. А отвергаю первый вариант. Я не могу предать свою любовь. Предав свою любовь, я предала бы себя. Я презирала бы и возненавидела себя, как самое последнее, самое жалкое ничтожество. Я убила бы себя. Нет, нет, что угодно, тюрьма, Колыма, лагеря севера, смертная казнь только не это гнусное предательство. И вы? Разве вы не совершите предательство? Разве вы не измените родине, долгу, присяге, разве вы не потеряете чести? И разве это не страшнее смерти?

– Успокойтесь, прошу вас, – Сергей Рудольфович протянул Марине стакан воды, – на вас лица нет. Как вы все близко принимаете к сердцу, какая вы эмоциональная.

Марина отпила глоток воды. Несколько минут молчали. Сергей Рудольфович расстроенно глотал дым папиросы, вскакивал, подходил к окну, быстро возвращался, садился за стол, устремлял взгляд на