Горькая рябина - Василий Дмитриевич Оглоблин

– Ступай, милая, куда надо. Бог заплатит.

И оттолкнув от берега лодку, прыгнул в нее, взмахнул веслами и скрылся в белых бурунах на гребнях волн. Над водой стремительно носились с гортанным картавым криком сизокрилые чайки, потянуло откуда-то дымком костра, на угоре виднелось село, донесся даже полузабытый крик петуха. Пахнуло близким жильем и жизнью. И Екатерина Павловна, широко переставляя посох, пошла вдоль берега вверх по течению искать подальше от больших дорог хутор или глухую деревню. Она была за Днепром, а это все равно, что в чужих краях.

В небольшом сельце Думанцы, притулившемся к лесу Екатерина Павловна к великой радости обнаружила Храм Божий. День был воскресный, в храме шло богослужение, и она полностью отстояла со свечей в руке обедно в этой ветхой деревянной церквушке с бедным убранством и обшарпанными стенами. После обедни ласково упросила такого же старого и ветхого как церквушка батюшку отслужить панихиду по убиенному рабу божьему Николаю. Очень захотелось ей осесть в этом глухом сельце, но хат на продажу не оказалось. И переночевав по приглашению батюшки у него в скромной и бедной хатке, она отправилась дальше.

Душевное тепло и ласку уносила Екатерина Павловна из полюбившегося ей сельса Думанцы. Накануне до густых сумерек просидели она с отцом Дионисием за небольшим столиком под набирающим цвет абрикосом в небольшом поповском садике за чашкой чая и душевной беседой. Отец Дионисий был стар, шел ему уже восемьдесят седьмой год. Жил один в маленькой убогой хатке рядом с церковью. Но крепок был еще старик и скор на ногу.

– Бога в людских душах как ни усердствовали слуги дьявола убить не смогли, – говорил отец Дионисий глуховатым старческим голосом, небольшими глотками отпивая чай, настоянный на каких-то душистых травах, – вот и сегодня, скажу вам, сударыня Екатерина Павловна, окрестил шесть младенцев со всей округи. Из Чигирина и Смелы, Шполи и Корсуня. И заметьте, сударыня, крестили крупные заправилы нашей жизни, ответственные партийные и советские работники. Христом богом умоляли сохранить все в строжайшей тайне. Боятся. А какая тайна может быть от Бога? Бог все видит, все знает. А один советский чиновник поднес на ремонт храма десять тысяч рублей. Храм-то божий, сами видели, ветхий, в великом запустении. Крышу надо перекрыть, купола покрасить, паперть вся сгнила. Приход бедный, люди перебиваются кой-как с редьки на квас. А большой руководитель и подсунул тайно: обновите, батюшка, храм. А один районный руководитель подарил ковер персидский, больших денег стоит. Постелил в алтаре.

Екатерина Павловна слушала, удивлялась и радовалась этой новизне, что-то, значит, стронулось в душах людей, о боге вспомнили.

– И часто крестят? – спросила она.

– Каждое воскресенье. Война войной, а младенцы на свет божий появляются, жизнь идет своим чередом. А почему ко мне едут – понятно, место глухое, глаз лишних нет. Безопаснее.

– А венчания?

– И венчания бывают, хотя, признаться, реже. Женихи-то или с сырой землей повенчаны или в окопах. А от Бога народ не отвернулся, как слуги сатаны ни принуждали к тому, какими жестокими карами ни угрожали. Только теперь, сударыня, распознать человека стало мудрено, все в масках, как на маскараде. Раньше все было открыто: дворянин – значит дворянин, у него своя стать, мещанин – значит мещанин, духовное лицо – значит и вид, и достоинство у него особые духовного лица. А теперь на каждом маска, поди узнай, что скрывается за этой маской. Великая ложь и великий страх изуродовали человека, лишили его души и божьего подобия. Да, как видно, еще не совсем превратили в бессловесного раба, в рабочую скотину, в винтик. Даже партийные сановники поняли, что во всех громких словах их и подлых делах их – гнусная ложь, а истинными мыслями и истинными чувствами, потайными от всех руководит Господь, и на все, что ниспослано тебе, что происходит с нами – святая воля его…

Уже и солнце село и синие сумерки сгустились, и в кронах деревьев начало вить ночное гнездо густотемье, а они все беседовали. Рад был отец Дионисий поговорить со свежим разумным человеком, отвести душу. Улеглись уже близко к полночи, отец Дионисий полез на печку, а Екатерине Павловне постелил на лежанке. Но обоим не спалось, долго еще разговаривали в темноте.

– Батюшка, как же вы живете один? Трудно ведь одному.

– Нет, слава Богу, перебиваюсь. Народ у нас в деревне милосердный, жалостливый, не забывают старика, навещают. Кто яичек принесет, кто глечик ряженки, кто вареников горячих макитру. А я едок-то никудышный, больше на чайку сижу да на сухариках. Матушка моя Аглаида, царство ей небесное, преставилась давно, четырнадцатый год пошел, осиротила меня грешного. Сыновья были. Два. Оба офицеры. В ту еще большую войну сложили головы за Отечество неженатыми, потомства не оставили. Вот и копчу небо один как перст на закате дней своих.

Слышно было как отец Дионисий тяжело вздохнул.

– Слуку вот Богу и людям в меру сил своих и смерти жду.

– А не страшно, батюшка, умирать?

Отеп Дионисий рассмеялся.

– Страшно? Что вы, дочь моя. Какой страх? Страх по земле ходит, а в смерти есть величие, радость и счастье. Смерть избавляет от земных скорбей и печалей, от недугов и страданий…

– Да в чем же счастье-то?

– А в том, что душа освобождается от земных тенет и входит в жизнь вечную. Разве это не счастье? Однако, спи, сударыня моя.

– Спокойной ночи, батюшка.

Стариковский сон краток как утренняя роса, не успеет лечь на травы, как уже и испарилась, парком изошла. Ох-хо-хо, спи, милая…

А утром чуть свет Екатерина Павловна, попив чайку и ласково простившись с отцом Дионисием, взяла свой посох и зашагала дальше, удивляясь красоте и бедности этого совсем не похожего на Полтавщину края. Села на правобережье над Днепром напоминали стадо гусей, идущих цепочкой к воде, одно кончалось, другое начиналось. Но ни на одном не останавливался Катеринин взгляд: убогие, кособокие с подслеповатыми оконцами хаты тянулись одной улицей на нескольо верст. По пыльной улице скакали на одной ноге вихри, поднимая в небо тучи песка и гусиного пуха. Ветряки на пригорках все как один были с перебитыми крыльями и казались Екатерине большими птицами-подранками изо всей силы пытавшимися взмахнуть крыльями и улететь в те благодатные и веселые времена, когда они мололи, распространяя на всю округу сытный хлебный дух, и не имевшими сил исполнить свое желание. Так и стоят, поросшие мхом, поскрипывая под порывами