Горькая рябина - Василий Дмитриевич Оглоблин

И вся окаменела. Ни одна слезинка не брызнула из глаз.

– Ржев, Ржев, Охриме, голубчик, вы человек бывалый. Скажите, где он этот Ржев, я и не слыхивала ни разу такого миста?

– Как же знать Ржева, Катерина Павловна. Добре знаем. Это недалече от Москвы по Волоколамскому шоссе или по железной дороге на Ригу между Волоколамском и Великими Луками. Лютые там шли бои в сорок первом и начале сорок второго. Руку свою там оставил. А Микола убит третьего марта сорок третьего. Это уже при освобождении, когда немцев оттуда пинком под зад вытурили. Царство небесное Миколе Дмитриевичу. Добрый был козак.

Прочитав похоронку, Катерина тяжело опустилась на лавочку позле перелаза. Охрим присел рядом, старательно набивая свою трубочку самосадом. Катерина не завыла по-бабьи в голос, не рвала на себе косы, не кусала губы, не стенала от отчаяния и непомерной тяжести свалившегося на нее нового страшного горя. Глаза ее были сухими и пылающими. Слезы уже все были выплаканы. Сердце окаменело. Она с прона тельной ясностью поняла, что жизнь ее кончилась, оборвалась как плохо скрученная нитка. Оборвалась в сорок два года, что той жизни, которая была до войны уже никогда не будет, нет на земле силы, которая бы смогла вернуть ее.

Охрим, затягиваясь крепким ядовитым самосадом, утешал вдову как мог.

– Утешься, милая, не ты одна. Сейчас весь Хорол, вся Полтавщина воет. Похоронок за два с половиной года накопилось там, в штабах пропасть и теперь они хлинули как весеннее половодье, затопляя землю слезами вдов и сирот. Кожен день пачками разношу их и от стонов и плача скоро сам ума решусь. Утешься, вот об ём думай, его береги. Дочь-то…

И не договорил. Кастусь стоял около бабушки, смотрел на ее искаженное болью лицо, готовый сам разреветься.

– Вот и на соседа вашего Степана похоронка. Ганна волчицей взвоет. И на Нехтодя, и на Онисима. Багатсько, багатсько их. Бувай здоровенька. Внука береги.ов

И пошел дальше разносить извещения о гибели хороловчан, накопившиеся за годы оккупации Полтавщины.

Екатерина Павловна усадила внука на колени, приласкала, поцеловала его белокурую головку.

– Глупенький еще ты у меня, ничего не понимаешь, дедушку вот твоего убили.

– И дедушка к нам не приедет.

– Не приедет, деточка.

– Его в земельку зарыли?

– В земельку, соколик мой.

– A-a-a-a-a…

– Беги, гуляй в садочке. Скоро вишеньки зацветут, травка зеленая вырастет, соловушки запоют.

И глубоко задумалась Катерина.

"Теперь у меня никого кроме него нет. Одни мы с ним на всем белом свете. Уже никогда не будет для меня того маленького счастья, когда есть любимый и любящий муж, чернобровый и черноусый козак Микола, который разгибал подковы и играл как мячом двухпудовыми гирями, когда есть крыша над головой, вишневый садочек и криница край двора и растет, наливаясь как вишня солнечным и земным соком красавица дочка, когда с годами от этого тихого и спокойного течения кизни покрываются туманом забвения даже страшные беды, пережитые ранее, гибель от страшного голода матери, отца и первенца, все перемалывает время, все покрывает мраком забвения. Все в жизни свергается как в природе: люди скорбят и печалятся при виде опадания по осени листьев, неизъяснимая грусть и печаль смущает их сердца, их души при виде увядания земной красоты. Но отвоет, отплачет седыми метелями зима, оттрещат лютые морозы, придет новая весна, на березах и кленах выбрызнут новые клейкие листочки и об опавших и истлевших уже все забыли, все радуются новым, восторгаются их яркой зеленью, их блеском. Все опять счастливы. Много ли надо простому богобоязненному и чистому душой человеку для счастья? А у меня отнято все: муж, любимая дочь, доброе имя. Она давно уже приметила, что люди стали ее называть не как прежде по имени и отчеству, как называли с восемнадцати лет, когда она стала учительницей; а теткой Катериной или просто Катериной. Теперь у меня остался один Кастусик и жить я буду только ради него и для него. Я обязана спасти его, родную Маринину кровиночку в этой подлой и страшной жизни, ведь все знают, чей он сын, а на чужой роток не накинешь платок, шила в мешке не утаишь…"

И Катерина давно уже бессонными ночами все взвесила, обдумала и решила: надо срочно, до весенних посадок продать хату, где прошла вся ее жизнь, перебраться в глухую деревню подальше от всевидящего ока и всеслышащих ушей Ганны и Миколы Радченко. Больше у нее и Марины врагов нет. И начать как это ни больно и ни страшно жизнь сызнова ради Кастусика, чтобы никто не тыкал в него пальцем и не шипел вслед: фашистенок, немчонок, волчье семя.

Так решила Екатерина Павловна и на другой же день собрала себе котомку, взяла на руки Кастусика и пошла пешком в Гадяч. Переночевав ночь у сестры Горпины, оставила Кастусика у нее и пошла с посохом в руке искать себе и внуку нового притулка. Кастусик, провожая бабушку не по-детски задумался, в углу ясных голубых глаз появились слезинки.

– Бабуся, а ты скоро вернешься?

– Скоро, милый мой, скоро. Ты считай на пальчиках, когда последний пальчик согнешь – бабуся будет уже с тобой.

– На обеих ручках?

– На обеих, голубчик мой.

– Сегодня уже загнуть первый?

– Сегодня не надо, завтра загни первый.

– Хорошо, бабуся, иди. Я буду ждать и загибать пальчики.

И тяжело вздохнув, убежал в сад, где уже набирали цвет абрикосы.

Больно было Катерине смотреть на родную землю по которой только что прогрохотала огненным тайфуном война, на вымершие хутора и села, на опустевшие хаты, на заросшие бурьяном нивы, на нищих голодных лодей. Особенно жутко было Катерине вечерами, когда подходя к хутору или селу, не слышала она как прежде звонких грудных голосов, поющих протяжные и печальные украинские песни: "Посияла огирочки близко над водою, сама буду поливаты дрибною слезою…" Мертвая тишина стояла в селах, только кутко кричали на погостах совы и пугачи, пророча новый голод и смерть.

Ледоход на Днепре уже прошел. Добрый старик-рыбак в приднепровском селе Веремеевка, выслушав Катерину, ни слова не говоря, повел ее к Диепру. Спустившись по узкой, мало хоженой тропинке с высокой кручи, с которой видно на десятки верст окрест, усадил в утлый рыбацкий баркас и перевез на правый берег. Только Днепр показался Катерине прежним, такие же голубые волны как встарь, бились о борта баркаса, также плавилось на стрежени уже пригревающее по-летнему солнце, теми же запахами прибрежной тины и водорослей