Горькая рябина - Василий Дмитриевич Оглоблин

– Любовницей вы имеете в виду?

– Не любовницей, а законной женой. Мы были обвенчаны в божьем храме.

– Вот как! Где? Когда?

– В Богодуховской сельской церкви тридцать первого декабря сорок первого года.

– Так так. Когда советский народ обливался кровью, когда на волоске висела судьба родины, народа, вы венчались с фашистским офицером. Да это такая страшная неискупимая вина, какой и статья в уголовном кодексе не придумано. Это предательство всего святого, это измена, измена коварная, жестокая…

– Человеческая любовь, гражданин следователь, не признает ни войн, на идеологии, ни разницы в положении, ни национальности, ни границ, она ничего не признает кроме зова и веления сердца. Это посылается свыше, это дар божий и мы не в праве противиться ему. Я любила, люблю и буду любить его до конца своих дней и нет силы, которая заставила бы меня предать свою любовь. Я никогда не буду предательницей, я не смогу ей стать.

– Но вы уже предали.

– Кого? Что?

– Родину предали.

– Нет. Родину я не предавала и никогда не предам. Во мне нет ничего от Иуды.

– Ну как же?

– Мы с вами, гражданин следователь, говорим, как немой с глухим, совершенно не понимая друг друга.

"Что за женщина, – думал Сергей Рудольфович, не в силах оторвать взгляда от ее пылающего прекрасного лица, – и умна, умна. Мне кажется, что я тоже начинаю влюбляться с первого взгляда."

– Говорите, как немой с глухим. Оригинально. Но не ново. Давайте рассуждать логично. Вот представьте себе, что в тихом, провинциальном чудесном городке Хороле росла прехорошенькая девочка, ходила в детский садик, была пионеркой, комсомолкой, окончила с золотой медалью среднюю школу и вдруг…

– Я никогда не была ни пионеркой, ни комсомолкой.

– Это отчего же?

– Я воспитывалась в христианской православной семье, где ложь и насилие считались грехом и злом, а правда, любовь к ближнему, милосердие и сострадание – добродетелью. Я воспитывалась на святом Евангелии и десяти заповедях спасителя нашего Иисуса Христа.

– Так, так. Это кое-что проясняет. Значит вы получили антисоветское воспитание, чем и можно объяснить ваши связи с фашистами.

– Не было у меня никаких связей, – сердито сказала Марина, – была только любовь к человеку. Обоюдная любовь.

– То, что в вас влюбился фашистский офицер – это понятно. В вас нельзя не влюбиться, в вас, наверное, влюблены все, знающие вас мужчины и юноши. Вы божественно красивая девушка.

– Женщина. Вдова.

– Позвольте узнать, отчего вы вдова?

– Потому, что мой муж убит.

– Где? Когда? Откуда вам это известно?

– Известно от человека, который написал вам этот донос на меня, – Марина презрительно усмехнулась, он тоже был влюблен в меня.

– Кто же этот человек?

– Как будто и не знаете. Но пожалуйста, я напомню вам о нем. Это Николай Степанович Радченко. Мой одноклассник и сосед. Муж спас его от неминуемой смерти. И вот в награду за свое спасение он убил его. Это – чисто по-большевистски, по-советски.

– Это очень интересно. Расскажите пожалуйста подробнее: как и где ваш муж спас этого Радченко?

– Николай – наш сосед, друг детства, мы вместе росли, вместе ходили в школу. Муж служил в орсткомендатуре Хорола, случайно узнал, что друг моего детства сидит в Хорольском лагере военнопленных. Он поехал с его матерью теткой Ганной в лагерь и освободил его. В награду за свое спасение Николай, убил мужа пятнадцатого декабря минувшего года при взятии города Черкассы. Это на Днепре. Муж по словам Николая был уже гауптманом и командовал батальоном. Об этом он рассказал мне за неделю до моего ареста и в доказательство дал мне мою фотографию, подаренную мужу перед разлукой. Николай любил меня, домогался моей взаимности. Вот и вся история, как видите все слишком банально.

– Откуда вам известно, что донос на вас написал он?

– Сердце подсказало. И интуиция.

– Удивительное у вас сердце. Впрочем, скрывать не буду. Оно вас не обмануло.

– Я и не сомневалась. Больше о нашей связи никто не знал. Я же сказала вам, что за все время оккупации Хорола я почти не выходила из дома, вела жизнь затворницы.

– Благодарю вас за искренность. И пока на сегодня довольно. Вы уже утомились. Будем считать, что первое знакомство с подследственной состоялось. Я многое узнал о вас.

Марина, давно не видевшая ни солнца, ни неба, на облаков с умалением смотрела в большое зарешеченное окно на островок чахлой травы в углу двора, на проплывающие по небу жидкие перистые облака. День наливался густым зноем. Удушливо пахло расплавленным асфальтом. Где-то на невидимой ветке звонко чирикал воробой. Следователь уловил ее взгляд, спросил участливо.

– Как в камере, не обижают вас?

– Зачем вы об этом спрашиваете? Разве вам неизвестно, что в камере теснота, тропическая духота, зловоние, испарения, женщины спят по очереди вдвоем на одной раскладушке, кормят гадостью, какую свиньи есть не будут. Хорошо в камере.

– Может быть вас как политическую, государственную преступницу перевести в одиночную камеру?

– Нет, нет! На миру и смерть красна.

– Тогда до следующей встречи. До завтра.

Он нажал на кнопку.

Вошел надзиратель.

– Уведите!

Проводив пристальным взглядом уходящую Марину, пожирая глазами ее стройные точеные ножки, ее легкую завораживающую походку, ее гибкий стан как кот смотрит, облизываясь, на поджаренную куриную лапку. Сергей Рудольфович откинулся в кресле, заложив руки под голову и закрыл глаза.

"Черт подери, я, кажется, начинаю теряться перед ней, у меня путаются мысли, кружится голова и замирает сердце. Честное слово, я уже влюблен в нее. Роковая демоническая женщина. Инфернальница. Я теряю волю, скоро потеряю и голову. Отказаться от следствия? Обрубить в самом начале эту губительную веревку, привязывающую меня к ней? Нет, нет, я сойду с ума, если завтра же не увижу ее. Вот она, любовь, пришла ко мне. Но где? И когда? То, что я никогда не любил и не люблю жену Ингу, в этом я убедился давно. Но дети, мои милые крошки. Скорее бы проходил этот день и ночь и наступало благословенное завтра. И я опять увижу ее, услышу ее голос, загляну в ее обжигающие черные глаза. Марина, Марина. И имя ее звучит как музыка, как заклинание…"

И раскинув в стороны руки, весь встряхнулся.

"Черт подери! Я совершенно выбит из колеи. А надо работать, допрашивать, хитрить, уличать, прижимать к стенке. Кто там у меня следующий? Г-м-м, Белолик Ольга. Из той же камеры. Соберись, соберись! Не раскисай…"

А к вошедшей в камеру Марине кинулась Ольга.