Горькая рябина - Василий Дмитриевич Оглоблин

В первой большой комнате, куда ввели полтавщанок, всем приказали раздеться донага, для обыска. Эта процедура для целомудренной и стеснительной Марины показалась особенно грубой и унизительной. Надзирательницы пристально рассматривали раздвинутые пальцы рук и ног, тщательно прощупывали волосы, заглядывали в рот и в стыдные места, в одежде прощупали каждый рубчик, просмотрели на свет. Ничего недозволенного у Марины и других женщин не оказалось.

После окончания обыска все оделись и пошли дальше по этому конвейеру. Следующей процедурой было снятие отпечатков пальцев и фотографирование в анфас и профиль. И наконец баня. После трхмесячного сидения в одиночной камере и дороги баня была для чистоплотной и всегда тщательно ухаживающей за своим телом Марины истинным наслаждением. Но грубые и жестокие тюремные законы омрачили и испортили и эту маленькую радость. Унизительным и оскорбительным было присутствие среди обнаженных женщин надзирателей-мужчин, расхаживающих по бане и бесстыдно pacсматривающих голых женщин. В этом было что-то не только безнравственное и аморальное, но скотское, животное.

Марина при виде приближающегося надзирателя, высокого и плотного мужчины средних лет с красной как кирпич рожей и рыжими прокуренными усами над толстой губой поворачивалась к нему спиной. А бойкая опошнянская ресторанная львица, ее новая подружка Ольга Белолик, важно поглаживая свои сдобные пшеничные груди, сама задирала.

– Чего зеньки вылупил? Гляди ослепнешь. Хороша Маша да не ваша. Проходь, проходь, не замай, мени треба ще стыдное место помыты, бо надуло у дорози.

И бесстыдно поставив свою красивую, полную, словно выточенную ногу на скамью и намылив вехотку, начала свирепо тереть то место, куда надуло у дорози.

– Халява, – зло пробурчал надзиратель, проходя мимо, – небось у нас жирок-то хохлацкий быстро спадет.

– Халява и е, – огрызнулась Ольга, – хромова, товар – що треба. А яки ж це чоботы без халяв, навроде ваших з свинячой шкиры.

И звонко расхохоталась.

Марина даже позавидовала Ольге, хотя никогда никому не завидовала и знала с пеленок, что зависть – дурной порок, а значит и грех. Живет Ольга как-то бездумно, все ей трын-трава, ничто ее не тревожит и не беспокоит, ничто не волнует, прожила день – и слава Богу, и о любви она говорит с цинизмом и пошло: какая еще любовь, мой офицерик-фашист подарочки подносил мне дорогие, шубы, меха, платья вечерние, золотые безделупки, в казино и в ресторан водил, поил, кормил, а я платила, известно, чем женщина платит, только и всего, вся любовь. Таким бесстыдным и подлым легче жить на свете. Но Марина, сама не понимая почему тянулась к ней, старалась церкаться поближе к Ольге и очень боялась, что их где- то, на каком-то этапе пути могут разлучить. И вот теперь, помывшись от души, стояла около Ольги, ждала, чтобы идти дальше непременно рядом, чтоб не разлучили.

Помывшись и облачившись в грубую тюремную форму, все четверо в сопровождении надзирательницы пошли попарно по гулким и сумрачным бутырским коридорам.

– Стой! – приказала надзирательница в черной форме со строгим аскетческим лицом и сухими строго поджатыми губами и заскрежетала огромным ключом в замочной скважине.

Открыв дверь, заглянула в бумажку.

– Калиновская и Белолик пожалуйте сюда, а вы – дальше.

Впустила в камеру и закрыла двери. Гопот удалился. Марина чуть не вскрикнула от радости: вместе с Ольгой, не разлучили. С Ольгой ей как-то легче, она боевая, она в обиду не даст.

Камера была битком набита женщинами. Минуту-две длилось тяжелое молчание. Сотня с лишним глаз изучающе рассматривали вновь прибывших. Марина и Ольга оглядывали камеру: в передней стене, рыжей от потеков было большое квадратное окно с толстыми узловатыми решетками, закрытое снаружи щитом из матового стекла. На полу стояли деревянные раскладушки, в углу распространяла зловоние гигантская параша, в дверях глазок и форточка, через которую не открывая дверей, надзиратель может отдавать распоряжения. И свыше полусотни женщин, молодых, старых, худых, полных, красивых, безобразных, густоволосых и остриженных наголо.

– Что ж, проходите. С новосельем стало быть, глухим хриплым голосом сказала вышедшая на средину камеры толстая коротконогая женщина с одутловатым припухшим лицом и мешками под маленькими бесцветными глазками в народе называемыми простоквашными, – раскладушек свободных нет, на полу поваляетесь. Кто такие и откуда? Я – староста камеры. Звать Мария Федотовна. Кличка – Бомба. Прошу любить и жаловать. Законы у нас строгие.

– Из Полтавы мы. Я – Ольга Белолик, – отрекомендовалась Ольга, бывший директор ресторана. Посадили за крупную растрату. А подружка моя Марина Калиновская – политическая. За измену родине. Здоровеньки булы, як у нас на Полтавщине говорять.

– За измену родине по пятьдесят восьмой в одиночках сидят, а раз к нам в общую втолкнули, то значит расстрела не будет, а отвалят двадцать пять годочков каторги. Знатная девка. И красивая. Катька, уступи политической раскладушку, а сама на пол. Ну, живо!

Катька, растрепанная женщина лет сорока, недовольно шмыгнув носом бульбой, собрала свое тряпье, сунула его под раскладушку и позвала Марину.

– Занимайте, а я ничо, я и на полу поваляюсь, у меня статья плевая, мне больше пятерки не дадут.

– А у тебя, Белолик, лик-от и вправду белый, сдобная, много, знать, наворовала в ресторане своем, ты у параши полежишь, духа наши французские понюхаешь до прибытия новичков.

Ольга вспыхнула было:

– К параше мы старосту отправим, оттуда обозрение…

Но Бомба перебила.

– Огрызаться не советую. Мой приказ выполняется беспрекословно, как на войне, а сейчас время военное. И не раздувай ноздри, иначе худо будет хоть ты и директор.

– А ты не пугай, видали мы таких.

– Поговори, поговори у меня.

– Будет охота, то и поговорю…

– А можно мы на одной раскладушке будем, Ольга до полночи, а я с полночи до утра? – стараясь замять разгоравшуюся ссору, попросила Марина, – здесь по-видимому не очень спится.

– Это можно. Вы, политические, всегда добрые и культурные. Знаю. Имела знакомство, даже дружбу водила. Спите вдвоем.

И в первую ночь, лежа тесно прижавшись друг к другу, Марина и Ольга долго шептались, убедившись в том, что все уже спят.

– Оля, зачем ты соврала им, что посажена за растрату, что ты директор ресторана? – шептала Марина.

– Думала, что лучше примут, что мы одного поля ягоды, ведь тут одни воровки и бандитки. А она – к параше. Там в углу у параши-то задохнешься от вони и не уснешь всю ночь, видишь, как после баланды без конца бегают к ней. А с Бомбой я все равно сражусь, не я буду.

– Не надо, не задирай, терпи.

– Не из терпеливых я.