Горькая рябина - Василий Дмитриевич Оглоблин

– У следователя на допросе.

И забившись в угол камеры подальше от любопытных, зацептались.

– Ну и как?

– Поговорили. Вежливо. Скользкий как уж, хитрый…

И не успела досказать. Камера открылась. В дверях вырос тот же надзиратель.

– Белолик, на выход!

– Ой, и меня.

– К нему же, наверное. Иди, не бойся. Ты же смелая.

И перекрестила подругу в спину.

Ольга вернулась быстро, похохатывая.

– Ну как? – спросила Марина, – ты что-то быстро вернулась и веселая, с хохоточком.

– А ну его. У нас в Опошне таких рудольфиков хоть став пруди, чоловики в перукарнях стригут и бреют и газировкой на углах торгуют, моськами с пейсиками люди прозывают. Спрашивает любила ли я своего офицера. Фу, говорю, какая могут быть любовь с немцем, с фашистом? Хахаль, говорю, был мой, объяснялись на пальцах как глухонемые. Он лепечет: "дубист майне", а я в ответ: какой бис: бери молча, что надо и отваливай. Он хохочет, следователь-то. Говорит рассказывайте, рассказывайте. А я – та нема, о чем балакаты, хиба можно росповисти о том, як усэ це бувае? Напьешься в ресторане коньяков и шампанских, а я еще и пиво любила – и в постель. Без любви? – спрашивает и смеется. Та яка там к бису любовь – отвечаю. Хиба их усих перелюбишь? А что, спрашивает, разве не один был? Говорю – нет, не один. А сколько? – спрашивает. Та хиба я их считала, отвечаю. Он опять смеется. Веселая, говорит, вы бабенка. А я – а чего сумуваты, нис вешаты? А наказания за это не боитесь? Отвечаю: а чого его лякаться, и в Сибиру люди живуть, и я поживу для разнообразия. Говорит, посидите, я протокол допроса напишу. Сидела, в окно глядела. Потим подписала куда пальцем ткнул: тут, тут и тут. Вот и весь допрос.

Развеселила Ольга Марину, увела от преследовавших ее горьких дум.

"А ведь и в самом деле, – подумала Марина, – таким легче жить на белом свете. И чего я не такая? Похохатывала бы…"

И за все три с лишним месяца пребывания в камере уснула быстро и спала долго, почти до подъема. И снились пветастые радужные сны: жито в человеческий рост, васильки, старая сосна на угоре и звенящие в небе жаворонки. И проснувшись, закусила губами соломенную подушку и зарыдала, давясь слезами, как рыдала только один раз в жизни, еще ребенком, когда увидела, как соседка тетка Ганна отрубила голову рябенькой курипе.

– Чего ты, Мариночка, расплакалась? – спрашивала встревоженная Ольга.

– Не знаю, Оля. Сон красивый приснился. В поле была, васильки рвала.

– Плюнь на все.

– Не могу я плюнуть. Кто плюет против ветра, то плевок попадает ему же в лицо. Не могу я плевать себе в душу. Не могу, Оленька…

Глава

X

На следующий день Сергей Рудольович явился в Бутырки раньше обычного. Сегодня надо было написать обвинительное заключение по делу Калиновской. В комнате было жарко и душно. Распахнутое настежь окно не приносило прохлады, залетали только отдаленные гулы и утробные вздохи большого города. День разгуливался знойный и душный. Сильно парило. На западе начинали кучковаться зловеще-опаловые облачка стратусы – предвестники близкой грозы.

Отдав распоряжение привести из тридцать третьей Калиновскую, Сергей Рудольфович ощутил сильное волнение. Им овладело тревожное нетерпение. На лбу и на шее выступил крупный пот. Он расстегнул на гимнастерке две верхних пуговицы, дышать стало легче, прилизал перед зеркалом волосы на висках, вытер пот со лба и шеи и весь превратился в слух, ожидая уже знакомый ему быстрый перебор Марининых каблучков. Тюремные коты опа еще не носила и была в домашних дешевеньких туфлях на высоком каблуке, которые постукивали по каменному полу коридора как козлиные копытца.

Сегодня Сергей Рудольфович испытывал уже полузабытое чувство ожидания свидания с любимой женщиной, какое испытал только однажды в юности в Киеве. Как и тогда, стоя под круглыми часами у главпочтамта, прислушиваясь к учащенному биению сердца и ежеминутно посматривая на стрелки часов, вздрагивая при пробном стуке приближающихся женских каблучков, он и теперь, много лет спустя, чувствовал, как опять учащенно начинает биться сердце и как приливает к нему горячая волна и становится до муки сладостно и тревожно. И как тогда стрелки часов, казалось, замерла на одной цифре и время остановилось. Сколько новых дум, чувств и юношеского волнения пробудила в нем эта подследственная Марина Калиновская, к нему, казалось, вернулась уже далёкая киевская юность, он опять любил, любил пылко, страстно, безумно, любил до мучительных страданий, тоски, бессонных ночей. Не видеть ее было для него пыткой, а надзирателя с Калиновской все не было. Он уже в который раз мысленно повторял первые заученные фразы, которыми встретит ее, когда они останутся одни, умолял себя быть ласковым, нежным с ней, не сорваться как это часто с ним случается при допросах, не быть грубым, ни одним жестом, словом, взглядом не выказать своего нутра. Конечно, трудно казаться добрым, если ты злой эгоист и трудно быть ласковым, если не знаешь, что такое человеческая ласка, если ты уже давно ненавидишь всех кроме самого себя. Но надо одеть маску и расположить к себе эту божественную женщину, добиться чего бы это ни стоило ее расположения, обладания ею. Она должна ему отдаться. У него в руках богатая добыча и упустить ее было бы непростительно глупо.

Его мысли прервали шаги в коридоре и в комнату вошла Марина. Сергей Рудольфович приветствовал ее стоя.

– Доброе утро, Марина Николаевна. Садитесь. Я заждался.

– На оправке долго были, воды не было, – сухо ответила она.

Она показалась Сергею Рудольфовичу посвежевшей, помолодевшей и походила на девушку-десятиклассницу, не было только белого передника и бантика в волосах.

– Как ваше самочувствие, ваше здоровье? Вы сегодня выглядите очень свежей.

– Можно подумать, что вас очень интересует мое здоровье. Не беспокойтесь, до суда не умру, ваша карьера вне опасности.

– И всегда-то вы со мной с сарказмом, а я хочу взаимного доверия и теплоты в наших отношениях.

"Гусь свинье не товарищ, – подумала Марина, но вслух не сказала." Она опять смотрела в окно, на облака. И остановив свой черный блестящий взгляд на следователе, сказала со вздохом.

– Полноте, гражданин следователь, о каком доверии и какой теплоте в отношениях вы говорите, приступайте лучше побыстрее к делу.

И Сергей Рудольфович, по обыкновению поигрывая толстым цветным карандашом, поставив локти на стол и положив в кулаки подбородок с ямкой, начал тоном ментора, желающего покорить аудиторию своей эрудицией.

– Ваше дело, Марина Николаевна, я в сущности