Горькая рябина - Василий Дмитриевич Оглоблин

– Так вы отвергаете и мое предложение спасти вас и мою любовь?

– Отвергаю, гражданин следователь. Категорически отвергаю. Я никогда не стану ничьей любовницей, наложницей, женой. Никогда. Я люблю своего мужа и готова во имя этой любви на любые страдания, любые муки,

– Но ведь его нет. Он убит.

– Мертвых, было бы вам известно, любят сильнее и вернее, чем живых.

– И это ваше последнее слово?

– Да. Самое последнее. Я не верю ни в вашу искренность, ни в вашу любовь, вы, вероятно, смутно представляете себе, что кроется за этим словом. Когда любят, то видят в этом чувстве выгоду не для себя, а для любимого существа, стараются сделать лучше не себе, а любимому существу, радостнее и светлее в жизни не себе, благополучнее не себе. Любовь всегда жертвенна. А у вас не любовь и даже не мимолетная, быстро проходящая страсть, а грубая животная похоть. Вы возжелали, используя свое положение, соблазнить и совратить честную порядочную женщину, превратить ее в шлюху, в грязную уличную девку и насладившись вволю обладанием ею, близостью с нею, дать ход вашему второму варианту. Это бесчеловечно и подло. Да, да подло.

Сергей Рудольфович покраснел как вареный рак и нажал на кнопку.

– Уведите!

И отвернулся к окну.

"Все кончено, – думал он с отчаянием, – это не Ольга Белолик, та бы с удовольствием приняла мое предложение. А Марина, Марина – редчайшая порода женщин, твердая как алмаз, ослепительно красивая как бриллиант и неподкупная как боярыня Морозова. Это моя погибель. Да, женщина – непостижимая человеческим разумом тайна. И никто, начиная с древних мудрецов и до наших дней не смог постичь ее. Сколько пересидело передо мной на этом стуле и ни одну из них я не смог постичь до конца. Сидели тут всякие: воровки, бандитки, проститутки, женщины павшие, заблудившиеся в жизни, обманутые, отверженные, преданные нами, мужчинами и предавшие нас несчастные и циничные, злые и добрые, красивые и безобразные. Но Марина, Марина. Такая попалась впервые. И грешная она и святая…"

И пометавшись как затравленный зверь по комнате, опять упал в кресло. Откинулся на спинку. Закрыл глаза.

"Грозовые облака стратусы как улыбка на лице палача. Интересно, что она имела в виду? Кого?.."

А за окнами вдруг потемнело. Небо распорола молния. Оглушительно прогрохотал гром. Хлынул проливной дождь. Ливень. Потоки воды с грохотом и клекотом понеслись по водосточным трубам. Небольшой тюремный дворик за окном превратился в огромнуо лужу. А дождь хлестал и хлестал. Сергей Рудольфович закрыл окно и сел писать обвинительное заключение, думая: "Не захотела отдаться мне – отдашься какому-нибудь бритоголовому Ваньке Свиное ухо. Сгною в лагерях на Колыме…"

А Марина, проходя впереди надзирателя по мрачным и гулким коридорам Бутырки, улыбалась и думала: "Лучше умереть, чем просить милостыню, кто это сказал? Это слова Сираха. И еще он сказал: во всяком деле верь душе своей. Я превозмогла сейчас бесовское искушение, сатанинский соблазн купить себе спасение ценой падения, предательства моей любви, потерей совести, закланьем души. Я стояла на грани погибели. Господи, благодарю тебя, что не дал мне упасть, продать сатане свою душу, потерять свою честь. Господи! Во всех словах и делах моих руководи моими мыслями и чувствами, не дай мне забыть, что все, что бы со мной ни случилось ниспослано тобой. Руководи моею волею и научи меня верить, надеяться, терпеть, прощать и любить…"

И пошла в камеру спокойной и умиротворенной. И камера уже не показалась ей такой ужасной и такой отвратительно грязной, и на лицах ее обитательниц Марина увидела больше теплоты и света, а в грустных глазах больше добра и надежды.

В грязные стекла окна обильными струями плескал дождь и по бурой стене текли мутно-рыжие потёки, образуя на полу под окном большую лужу.

Ольга бросилась навстречу, затормошила.

– Ну как, Мариночка?

– Мне кажется, что следствие уже окончено, осталось подписать обвинительное заключение и – в суд.

– О, Господи, скорей бы уже.

– Скоро, скоро, Оленька, покатим туда, куда Макар телят не гоняет.

Хотела рассказать обо всем Ольге, но вовремя остановилась, вспомнив слова из Евангелия: "Кто хранит язык свой, тот бережет душу свою".

В душе у Марины был мир и лад.

Глава XI

Пришла весна. Март-березень быстро согнал недолго пролежавший в степи снег. Наступили теплые, парные дни. Над степью закурилось, поплыло a волнистое голубое марево. Прилетели лелеки и поселились в старом гнезде на клуне. Говорят, что подворье, где селится добрая птица аист никогда не покидает счастье, в счастье, похоже, навсегда покинуло кату Калиновских. Тихо и пустынно стало в ее чепурненьких горенках, не слышно не только веселого смеха, но даже громкого голоса. Екатерина Павловна, а на нее глядя и маленький Кастусь говорили редко и полушепотом, словно в хате был покойник. От Марины вестей не было. Ничего не слышно было и об отце. Полгода прошло как освободили Полтавщину, если бы муж был жив, то разве не сообщил бы о себе, не подал бы весточку. Значит нет Николая живого, сложил где-то свою кучерявую цыганскую голову и воронье выклевало черные очи красавца-козака. Думы, думы, липкие, тягучие, горькие, неотступные думы. С ними белый день встречала Катерина, с нами и отходила ко сну. Но и сна не было. Ночи напролет лежала, глядя в темноту, а днем нет-нет, да и устремят долгий тоскующий взгляд в даль улицы, все выжидает однорукого почтаря Охрима с кожаной сумкой через плечо. Но Охрим забыл дорогу в их куток.

Но вот однажды в средине марта, в тусклый и ветреный день, когда время от времени начинал сеяться мелкий как пыль дождец и не набрав силы, утихал, не прибла даже пухлую пыль на дороге, Катерина, выглянув по привычке за калитку, насторожилась, замерла. Сердце встрепенулось. По улице, провожаемый беззлобным тявканьем дворняг, шел в их сторону Охрим, посасывая короткую трубочку.

"От Мариночки весточка, – мелькнуло в сознании Катерины, – где-то она, как-то она?"

И Катерина, гонимая предчувствием, быстрыми шагами засеменила навстречу почтальону, радостно улыбаясь и протягивая обе руки.

– Родненький наш, мне весточку долгожданную несете?

– Вам, Катерина Павловна. Только что-то письмо подозрительное. Надо полагать казенное. Читайте и я послухаю коли не секрет.

Катерина дрожащими руками вскрыла грубый конверт и вся почернела.

– Охриме! Похоронка.

– Читайте. А не то дайте, я прочитаю.

На листке перед глазами Катерины зловеще запрыгали черные буквы.

"Ваш муж Калиновский Николай Дмитриевич, верный присяге и воинскому долгу, пал смертью героя в боях за советскую родину третьего марта 1943 года