Горькая рябина - Василий Дмитриевич Оглоблин

ветра всеми суставами и наводя на людей смертельную тоску. Давно уже, с конца двадцатых годов не мололи они жито и золотую пшеницу, некому было молоть, хлеборобы теперь с темна до темна работали за колхозные палочки, а трудодень не зерно, его не смелешь и паляницу из него не испечешь. Перевели селян на казенные кирпичи, кислые и тяжелые как ком глины с погоста. Горько было Катерине слушать стон перебитых крыльев ветряков и она, ускоряя шаг, спешила поскорее пройти мимо.

Хат пустых было много, но не задерживался Катеринин взгляд на этих убогих хатах: ни раин, выстроившихся в строй вцель упавших плетней, ни сползающей полого к речке или ставу изумрудной левады, ни кринички окруженной плакучими ивами и кудрявой вербой. Скучно, тоскливо взору. И Катерина шла все дальше, все шире выкидывая свой ореховый посох.

Небольшой городок, начинающийся, как и в Хороле кирпичным заводом с такой же высокой красной трубой и даже с таким же столетным осокорем во дворе обошла окольным путем. Вспомнила, что где-то здесь погиб Маринин муж, тяжело вздохнула и перекрестилась. Какой добрый и веселый был человек, какой красавец, а теперь лежат где-то вот тут, рядом его белые косточки в чужой стороне, в безымянной могиле и ни мать, ни жена, на сын не придут, не поклонятся низко, не положат на холмик букетик весенних фиалок. Да и холмика-то могильного, наверное, нет, зарыли, сравняли с землей, чтобы и следов никаких не осталось. Как жестока к человеку жизнь. Как жестоки друг к другу люди. В городе Катерине делать было нечего. На земле надо оседать. Земля все равно худо-бедно прокормит. Сила в руках и ногах еще есть, работы никакой она не боится, не белоручка, не барыня. В деревне будет огород, а он всегда прокормит. Много ли им с Кастусиком надо.

С этими мыслями подходила Катерина к небольшому селу, где степь обрывалась и начинались глухие леса, по словам отца Дионисия тянувшиеся до самого Киева.

Присев край дороги на бугорчик, Катерина долго смотрела в сторону села, на вьющиеся из дымарей белокурые дымки, прислушивалась к доносившимся до слуха звукам, лаю собак, крику петухов, стуку колес, мычанио коров.

"Жизнью пахнет, – подумала облегченко, – вот тут и осяду. Гарне село. Лес под боком, буду с топливом, одним хворостом и шишками можно всю зиму топить. Трава рядом, куплю козу, будет мой Кастусик с молочком. Огород посажу. Проживем. И будет мой мальчонка расти наряду с другими сельскими детьми, и никто никогда не узнает, чей он сын. А дочка, скажу, на севере живет, завербовалась и уехала за длинными рублями, не захотела даром, за палочки спину на новых бар гнуть…"

И решительно пошагала в сторону жилья.

Старинное село Бересклетовка раскинуло свои белые хатки с вишневыми садочками, плетеными из лозы тынами, крытыми соломой клунями верстах в десяти от Днепра в живописном уголке. С востока взору открывается необозримая степная даль, с юга к селу вплотную подступила зеленокудрая дубовая роща со столетними дубами, с запада и северо-запада прямо за крайними хатами высокой стеной стоял сосновый бор с корабельными соснами, как будто бы сошедшими с полотна Шишкина "Мачтовый лес в Вятской губернии", изредка перемежаемый небольшими делянками чернолесья: дубом и грабами, ясенями и бересклетом.

За войну село сильно обезлюдело. Много хат стояли пустыми, с заросшими крапивой и лопухами двориками, и совершенно одичавшими задавленными бурьяном огородами. Одну из этих осиротевших хат под самым лесом и купила почти за бесценок Катерина, оформила в сельраде купчую, голова открыл с трудом ржавый замок, распахнул со скрипом двери.

– Живите на доброе здоровьечко. Мы людям рады.

И запрыгал, глубоко вдавливая в землю еще совсем новые костыли.

Вновь прибывшей поселянке никто не удивился, никто не интересовался, не расспрашивал откуда и почему. Война раскидала людей не только по всей стране, но и по всему свету. Рабочие руки в дышавшем на ладан колхозе после только что отгремевшей в этих краях войны, были позарез нужны, Катерину охотно приняли в колхоз. В начале апреля Катерине дали арбу, запряженную парой крутолобых волов, и она деловито и неспеша к великому удивлению Ганны, продав дом отставному полковнику, уволенному из армии после тяжелого ранения, погрузила свой невеликий скарб, усадив внука в колени, пропела звонким грудным голосом.

– Цоб!

И укатила неизвестно куда. Ганна только похлопала ладонями по бедрам.

– Бачь, поихала.

И зло посмотрела на нового соседа, на его громкоголосую супружницу, уже развешивающую на веревки постиранное белье, прошипела:

– Москали, кацапы. Бачь, уся грудь в орденах. С этим не полаешься. Дал бог соседушек.

И зло сплюнув, скрылась в хате.

А через неделю тихим ласковым вечером, когда за лесом садилось огрмное солнце, бросая на землю косые лучи, когда в кронах старого клена у ворот, натыкаясь друг на друга, звенели хрущи Катерина сидела на завалинке только что побеленной нарядной хаты с Кастусем на коленях, утомленная за долгий трудовой день и тихо спрашивала внука.

– Кастусик, тебе нравится наша новая хата?

– Да, бабуся, нравится.

– Тебе хорошо тут, в деревне?

– Да, хорошо.

– Ты не хочешь назад, в город?

– Ни, не хочу.

Ну, и слава Богу.

От огорода тянуло теплой взрыхленной землей, пахло молодой зеленью, медвяным ароматом цветущего сада, взошедшим на грядке у погреба любистком, теми неповторимыми запахами, какие бывают только весной и только в деревне.

"Мариночка, родненькая моя, где ты? – мысленно спрашивала Катерина, – что с тобой?"

И из глаз скользили по щеке крупные слезы, капая на белокурую головку внука.

– Бабуся, а отчего вы плачете?

– От радости, Кастусик, от радости.

– A-а-а-а-a....

А сумерки сгущались. В болотинке под лесом громко заквакали лягушки. Земля засыпала. И к ночи сильнее разбаливалось сердце Катерины.

Глава

XII

Всесовершеннейшая любовь есть Бог в душе человека. Она изгоняет страх и делает человека внутренне свободным, независимым. Такой внутренне свободной, ни от кого не зависимой несмотря на толстые решетки на окне и часто появляющуюся в форточке дверей голову надзирателя почувствовала себя Марина. Не было страха в ее душе. Три месяца прошло с того дня как она была в последний раз у следователя Зорина и ознакомилась с обвинительным заключением, где было все: и преступная связь с фашистами, и измена родине, и контрреволюционная пропаганда и агитация, и белогвардеец Бунин. Следователь осуществил свои угрозы сгноить ее в тюрьмах и лагерях.

"Какой он хитрый и подлый, наглый и трусливый, похотливый и бесчестный, жестокий и жалкий, еще смеет о каком-то любви лепетать, – думала через строчку читая его сочинение, – ничтожество, жалкое