Горькая рябина - Василий Дмитриевич Оглоблин

– Да и до встречи я уже умела отличить живую розу от искусственной. Но за короткую жизнь с мужем я узнала больше, чем за все годы учебы в советской средней школе. Муж был умным и энциклопедически образованным человеком. Эрудит.

– С вами интересно беседовать, хотя вы ни в чем не признаете себя виновной.

– Я не отрицаю своей вины. Но моя вина только в том, что я страстно, на всю жизнь полюбила человека, подобного какому уже никогда больше не встречу. Но в этом виновато сердце. Любовь – божий дар.

– Вы верите в бога?

– Да, я верующая православная христианка.

– Да, да, я и забыл. Атеистка не будет венчаться в церкви. Н-да. Может быть вы сейчас раскаиваетесь в содеянном? – вопросительно посмотрел на нее генерал, играя очками в роговой оправе, – это может смягчить наказание.

– Нет, нет! Я ни о чем не сожалею и ни в чем не раскаиваюсь и не раскаюсь до конца моих дней, я любила, люблю и буду любить его что бы со мною ни случилось.

– Садитесь.

Генерал пошептался с судьей слева, с судье справа. Они помотали головами как лошади, когда их донимают пауты, что означало, что у них вопросов к подсудимой нет.

– Предоставляю вам, подсудимая Калиновская последнее слово.

Марина быстро встала.

– Мне, нечего сказать. Я уже все сказала. Судите, воля ваша.

И медленно опустилась на скамью, конвоир справа даже придержал ее легонько за локоть.

– Суд удаляется на совещание для вынесения приговора.

Марина посмотрела на круглые часы на стене. Было без десяти минут восемь. За окнами было уже черно. Доносились глухие шумы вечерней Москвы, столицы огромного государства, большого города, который она мечтала в своих девичьих мечтах увидеть и который так и не увидела и уже никогда не увидит, хотя прожила в нем уже почти полгода.

"Сколько пересидело на этой скамье людей, – думала она, гладя рукой отполированную доску скамьи, – всяких, виновных и безвинных, молодых и старых, добрых и злых, умных и глупых, сколько ушло с этой скамьи в подвалы, где оборвалась их жизнь, сколько замуровано в одиночные камеры на многие годы, сколько ушло на каторгу. Сотни тысяч, миллионы. И последнее, что они видели были эти круглые часы на стене, неумолимо отстукивающие минуты и часы быстро текущего времени. И вот теперь она, недавняя девочка в розовом платьице, восторженно и радостно восклицавшая "Христос воскресе!" "Воистину воскресе." в сельской церкви в ту незабвенную пасхальную ночь. Страшно жить на свете. А они глупцы. Не знают слова апостола Павла: " Тем же судом, каким судишь другого, осуждаешь себя". Отреклись от Бога, продали душу сатане, теперь возжелали распять Любовь. Несчастные, не ведают, что творят, не думая о возмездии. А оно придет. Непременно придет. Если жизнь не накажет, то накажет Бог. Сеявшие зло пожинают его…".

Пока Марина думала так, в совещательной комнате вместо вынесения приговора, он был давно вынесен, отпечатан и подшит в дело, шел оживленный обмен мнениями о произведенном подсудимой впечатлении.

– Дьявольски красивая женщина, – затягиваясь папиросой и пуская из носа облако голубого дыма, говорил полковник, сидевший, за столом справа, – взгляда не мог отвести, притягивает словно магнит булавку. Ах, и женщина! Богиня!

– Хороша собой чертовка, – подтвердил полковник сидевший за столом слева, – какие ножки, какой стан, какой бюст! А глаза, глаза! Ей богу влюбился бы с первого взгляда, если бы она не сидела на лобном месте. В приговоре-то ей четвертную отвалили. Старухой выйдет, если выживет. Жалко такую красоту губить. Ей богу жалко.

– Люди губят все, что любят. Так ведется у людей, – изрек, вздохнув, генерал. М-да, красота необыкновенная. Но должен вам сказать, что женщина она опасная. Очень опасная. Вы заметили, она имеет на все случаи жизни свое суждение. Свободомыслие, так сказать. Она еще по-детски наивная и искренняя, лгать не умеет, а эта искренность выдает ее с головой. Это антисоветская личность. И очень опасно то, что она умна и имеет свои взгляды на жизнь. Это не предшествующие хищницы, путавшиеся с фашистами в сугубо корыстных целях, те пустышки, балаболки со смазливыми мордочками и высокими бюстами, а эта, эта – птица высокого полета. Эта опасна для общества. Докуривайте и пошли объявлять красавице приговор. Уже двадцать часов. У меня на двадцать один билеты в театр.

Появились судьи. Все встали. Марина посмотрела на часы. Было ровно восемь.

"Быстро же они судят, – подумала она, – я уже давно осуждена, это всего-навсего пустая формальность".

И почти не слушала то, что громко, чуть присвистывая вставными зубами, читал генерал, перечисляя статья и пункты уголовного кодекса, по которым она осуждена. Она уже знала, что кара будет жестокой и беспощадной и совсем не удивилась, когда генерал почти прокричал.

– К двадцати пяти годам лишения свободы с отбытием срока в лагерях строгого режима. Приговор окончательный и обжалованию не подлежит.

Солдаты взяли винтовки наизготовку. Подошел офицер.

Руки. Вытяните руки.

Марина сначала не поняла, что от нее требуют, потом догадалась и подставила вытянутые руки, как курица вытягивает шею перед тем как ей отсекут голову. Офицер привычно надел наручники и в них что-то щелкнуло, этот особенный, не похожий ни на какой другой звук острой болью отозвался в ее сердце, словно его пронзили острым копьем.

Ее подруги сидели уже в наручниках. Через считанные минуты черный ворон доставил их к открытым дверям арестантского вагона. Первым пунктом их длительного этапа был Владимирский централ, где формировался эшелон на золотую Колыму.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Глава

I

Наступила весна сорок пятого года. Такая весна, какая выпадает на долю живущих на земле людей один раз за тысячелетие. Фашизм пал. Его логово – мрачный серокаменный Берлин лекал в грудах дымящихся развалин. в кабинете Адольфа Гитлера, где вынашивались самые фантастические планы уничтожения человечества лежала чуть не до потолка груда битого и обгоревшего кирпича, скрученной в спираль арматуры, штукатурки, золы и пепла и на ее вершине какой-то шустрый русский озорник справил сВои естественные надобности, мол, вот, сверхчеловек, получи, что заслужил.

Земля, обильно политая людской кровью и оглохшая от грохота, ослепшая от огня, дыма и чудовищных разрушений и живущие на ней люди вздохнули облегченно, всей грудью и впервые взглянули на буйно цветущие сады, на тишину и алость утренних зорь и тихих закатов с надеждой и верой в торжество мира, добра