Горькая рябина - Василий Дмитриевич Оглоблин

Ия встретила девушку как мать ласково, но настороженно, чувствуя, что с ее появлением она уже не будет в этом доме полновластной хозяикой и распорядительницей, а займет роль кухарки и служанки.

Лиза сразу же кинулась помогать ей на кухне, но Ия ласково отстранила ее.

– Деточка, ничего не трогайте, не пачкайте свои белые ручки, я все сделаю сама.

Той же ночью, проводив последнего гостя и оставшись вдвоем в спальне, Лиза и Николай долго, натянуто молчали. Лиза в одной сорочке стояла перед зеркалом и расчесывала свои русалочьи волосы, а Николай сидел в кресле и курил трофейную сигарету.

– Котик, – спросила Лиза не оборачиваясь, – расскажи что-нибудь о себе, – у тебя вон наград сколько. Герой?

– Нет, Лиза, не герой. Я почти не воевал. Я был в тылу.

– В обозе? – сморщилась Лиза, поймав в зеркале его рассеянный взгляд, – разве майоры бывают в обозе?

– Нет, не в обозе, а служба есть такая, что в тылу.

– Какая же, Котик, в тылу служба?

– Шпионов и предателей ловил.

Лиза отвернулась от зеркала.

– А, смерть шпионам? Слухала. Говорили ребята.

Она словно кошка прыгнула ему на колени, обвила шею руками и впилась как пиявка губами в его губы.

– Смерть шпионам? Да?

– Вот, вот. Расскажи лучше ты о себе.

– А мне и рассказать тебе, Котик, нечего. Еще и семнадцати не было, как увезли насильно в Германию. Остовка. Работала в большом городе Эссене на заводе. Жила в бараке за колючей проволокой. Барак стоял на берегу мутного канала Рейн-Херле. Вода в нем мутная, мутная, а берега бетонные. Тоска. Кормили как свиней турнепсом да шпинатом. Не ел шпинат?

– Не приходилось.

– Трава такая, навроде нашей крапивы. Жуть! А бомбежки! Ужас! Особенно ночью. Стоишь у окна, дрожишь как осиновый лист, ногти кусаешь. А город грохочет и горит. Земля как студень ходуном ходит. Девочки залезут под нары, словно под ними от бомбы спасешься, молятся: "Господи, сохрани и помилуй, пресвятая мать Богородица, спаси… Где-то неподалеку бомба ухнет барак наш качается как лодка на волне, думаешь: вот сейчас, сейчас и в середке холодно сделается, будто туда снегу кто насыпал. Уронишь голову в руки, зажмуришь крепко глаза и ждешь. А небо сотрясается, глохнет от гула, а воздушные крепости идут вал за валом и поливают, и поливают обезумевшую землю ливнем бомб. Ой, Котик, куда на повернись – везде страх. А один раз гнали нас строем в барак с работы. Идем усталые, голодные, надзирательницы покрикивают. Смеркалось. Небо повисло над самыми головами угрюмое, злое. И самолетов в нем, вроде, уже не было, сирены в разных концах города облегченно отбой воздушной тревоги провыла, только зенитные батареи, осмелев, загавкали. Они всегда стреляли после того, как город засыплют бомбами, во время бомбежки ни одна не гавкнет. И вдруг словно ураган, словно смерч налетел, над головой раздался жуткий свист и большой бесформенный обломок самолета упал прямо в середину нашего строя. Мы словно стадо овец парахнулись по сторонам, а на дороге остались лежать три девочки. И пикнуть не успели, а четвертая Катя из смоленской деревни выла и корчилась: ноги ее были вдавлены в асфальт большим обломком крыла. Не успели опомниться, как в двух шагах от меня шмякнулось, раскинув в стороны руки и ноги тело летчика. Я тупо смотрела на него и показался он мне неестественно большим: большие руки в крагах, большие ноги в высоких меховых сапогах, большие очки на лице. В ту ночь я не сомкнула глаз. Одна мысль как назойливая осенняя муха кружилась в голове: "Как все просто и страшно. Шли русские и украинские девушки, думали о вечерней горбушке и кружке кипятку и вдруг с неба упала смерть. И нет девочек. А Катя осталась без обеих ног. Как будет жить безногая? И замуж никто не возьмет и вообще. И летчик за минуту до этого о чем-то думал, что-то делал и вот лежит, раскинув руки и смотрит сквозь страшные очки в страшное небо. Как все просто и как все жутко".

– Невеселые посетили тебя воспоминания перед нашей первой ночью. Не надо было об этом вспоминать. Успокойся. Все это уже прошло. И война и рабство позади. Впереди любовь и счастье.

– Кто знает, Котик, будет ли оно, счастье-то. Что-то в него не верится,

– А у тебя, Лиза, до меня никого не было? А?

Она спрыгнула с его колен, села на постели.

– Были, Котик, – странно усмехнувшись, ответила она, – был. Мне ведь уже девятнадцать исполнилось. Природа свое требует.

– Природа? – рассмеялся Николай, – а много ли ты видела природы в своем Эссене? Это же Рур. Столица Рура.

– Да, Рур. Завод на заводе, шахта на шахте. Дым, смрад, копоть. Я не в том смысле, что природа – это лес, река, озеро, луговые светочки, а в том смысле, что естество наше девичье требует, когда пора наступает. Любовь и все прочее.

– Кто же он?

– А парень один. Из военнопленных. На заводе вместе работали. Колей звали. Надо же, токе Коля. Влюбилась дура. Высокий, чернобровый, казак донской. Глаза карие, блестящие как вишня спелая. И на бороде ямка и на верхней губе тюпочка. Красивый был парень.

– Красивый, говоришь, был?

– Да, Котик, красавец. Этого у него не отнимешь.

– И где ж он теперь?

– Немцы повесили, не моргнув глазом, зачем-то соврала Лиза, хотя отлично знала, что его не повесили, исчез он куда-то, из лагеря сбежал. – Он, Котик, отчаянный был, организовал из остовцев, ребят по шестнадцать, семнадцать лет подпольную группу. Так, мне думается, шалости детские. Песок в станки сыпали, оборудование из строя выводили, взрывчатку воровали. Попались. Всю группу двадцать пять человек гестапо арестовало. Увезли в концлагерь Бухенвальд и там повесили во дворе крематория.

– Откуда же тебе это известно?

– Слухами земля полнится. В Бонне на сборном пункте один бухенвальдец рассказал. Говорил, что всех эссенских, подпольщиков повесили. Он с ними в одном блоке был. И все сходится: и по времени, и по его описанию ребят. Они это были.

Знала Лиза, что Коля ее жив, не тот парень. Чувствовала, что жив и очень боялась, что он вот-вот может появиться в лагере, тогда пропала она. Убьет. Но сказать об этом майору из СМЕРША побоялась. Авось обойдется все.

– Коля, говоришь?

– Ага, Котик, Коля. Ты не сердись. До тебя это было. Разве я знала, что тебя встречу, майора. Он-то что, простой красноармеец был, а ты офицер.

В