Горькая рябина - Василий Дмитриевич Оглоблин

– А вошкариц! А вошкариц! Ну и вшивица же ты у меня. Голова гнид полна. как у батюшки Сталина казна.

На что девушка, жмурясь как кот на солнце, отвечала с добродушной улыбкой.

– Тот городка не вкусит кого вошь не укусит.

Чуть в стороне от них молодая, широкая в плечах, и грудастая женщина с раскуделенными рыжими волосами, падавшими до пояса, искала всем в грубой полотнянной рубахе и найдя, проходилась по шву зубами, клацая как собака и поясняя неизвестно кому.

– Воша бывает трех сортов: головная, платяная и тельная. У меня в голове, Бог миловал, сроду вошь не водилась, а в одеже есть, грешить не стану, водятся.

Марина, укасаясь и зябко передергивая плечами, думала: "В обычной человеческой жизни, на свободе все они были бы женщинами, матерями, женами, невестами, были бы и женственными, и обаятельными, любимыми и любящими, а здесь, в неволе, сбитые в кучу, в ужасных условиях превратились в странных неземных существ, утративших не только женское обаяние, но и присущую женщине стыдливость, вызывающих брезгливость и отвращение…"

Так, переминаясь с ноги на ногу, не зная, где найти в этом муравейнике притулок, стояли Марина и Ольга, молча оглядывая камеру до тех пор пока на нарах у окна не села, сладко зевнув, средних лет женщина с распущенными по оголенным плечам волосами, в трусах и бюстгалтере, посмотрела в их сторону и позвала.

– Идите, милые, ко мне.

Марина вздрогнула. незнакомка чем-то напомнила ей ее мать, то ли красивым высоким лбом и тонкими, строгими чертами лица, то ли мягкими и ласковыми интонациями голоса, то ли этим душевным и добрым "милые", уже давно Мариной не слышанным, перешагивая через лежащих, Марина и Ольга подошли к нарам у окна.

– Новенькие?

– Здесь – да, – ответила Марина, – с этапа. Из Уфимской тюрьмы. А в заключении уже полтора года.

– Судили?

– Да. Еще осенью прошлого года. Военной коллегией Верховного Суда.

– О! И срок?

– Двадцать пять лет. Строгого режима.

– Обеим?

– Да.

– Шестьдесят четвертая?

– Да. и еще три статьи в придачу. Сейчас идем по этапу.

– На Колыму?

– Не знаю.

– С такими сроками только на Колыму. Бедненькие вы мои, несчастные вы мои. А молодые, а красивые. Мария Ивановна, – повернулась она к соседке, – бедные девушки с этапа. Политические. Утомились очень. Полежите немного под нарами. Пусть они отдохнут с дороги.

– A?

– Хорошо, Авдотья Яковлевна. Я поживу под нарами. Я уже поспала.

И прижав к груди как ребенка тощий узел, кряхтя слеза о нар и исчезла где-то под ними.

– Залезайте сюда, устраиватесь, Славная женщина эта Мария Ивановна, директор магазина, сидит за растрату. Получила десять лет. Убивается. Дети остались одни. Трое. Старшей девочке двенадцать. Как посмотришь вокруг себя, сколько горя людского, сколько слез. Ловись, боль моя, рядом со мной, в гесноте да не в обиде, а подруга ляжет на место Марии Ивановны. Отстоим скоро поверку и свободны. Вечером наговоримся.

В камере возник шум, возня. Авдотья я овления пояснила.

– Раздают вечерний кипяток. Где зали кружки? Спущусь, наберу.

Не успели пошвыркать кипяченой воды, как раздалась команда строиться на вечернюю поверку. Камера выстроилась в проходах между нар. Вошли начальник корпуса и старший надзиратель в сопровождении надзирателей. Пересчитали. Прочитали перед сном наставления.

– Песен не петь. Не шуметь. Громко не разговаривать, не ходить без надобности по камере. Не подходить к окнам.

– А к параше можно?

– К параше можно.

Старший надзиратель, подкрутив рыжие усы, гаркнул унтерским баском.

– Раз-зэй-дись! Всем спать!

– Ну вот и все. До утра свободны, – залезая на нары, с усмешкой проговорила Авдотья Яковлевна, – какое коварное слово в тюрьме "свободны". И завозились, кряхтя, укладываясь на нарах.

Длинны и кошмарны тюремные ночи. В камере полумрак. В ока проникают беспокойные мятущиеся лучи протектора. Таким же беспокойным и мятущимся был и сон обитателей камеры. Ночью оживают все недуги и хвори, все страхи и опасения. Камера набухает тяжелыми вздохами, оханьем, плачем, чесаньем, ворочаньем, такими шепотками, кто-то исступленно шепчет слова молитвы. От параши и обратно смутными призраками словно привидения скользят в белесом мраке белесые тени.

– Ну, давай, боль моя, знакомиться, – повернувшись к Марине лицом, прошептала Авдотья Яковлевна, – я попросту буду называть тебя на "ты", ведь доченька ты мне. Уснуть все равно не уснем, вши и клопы не дадут. Я тут уже месяц валяюсь, жду отправки в лагерь. Огнем сейчас начнет жечь все тело. Страх. Особенно с непривычки. Самая отвратительная тюрьма, говорили мне бывалые люди, знаменита на всю Россию своей антисанитарией, переполненностью камер, ужасным питанием и жестоким бесчеловечным режимом. Вот если побудете здесь хоть недельку – убедитесь в этом сами. Обмороки женщин – повседневное явление. Тогда является тюремный фельдшер или сестра.

– Притворяешься, паскуда? Сейчас вылечим.

Шлепают по щекам, тыкают в нос флакон с нашатырным спиртом, попрыскают холодной водой.

– Вставай!

И уходят. Помощь оказана. Зовут меня Авдотьей Яковлевной, фамилия Зырянова. Местная. Осуждена на двенадцать лет за контрреволюционную пропаганду. Процесс был шумным, писали в газетах, передавали по радио. Нашли во время ареста и обыска религиозную литературу американского происхождения. Вот и пришили контрреволюционную пропаганду. А сижу я за веру. Руководила подпольной сектой евангельских христиан баптистов. А ты, боль моя? За что ты? За что вы страдаете?

Марина и Ольга поведали кратко свои истории.

Авдотья Яковлевна горько усмехнулась.

– Да, да. Вы за любовь страдаете, я за веру несу свой тяжкий крест, а есть и за надежду. Муку мученическую принимают. А почему так измываются сильные мира над верой, надеждой и любовью? Да потому, детки мои, что власть на Руси ныне не от Бога, а от князя мира сего – сатаны. Сатанинская власть. А разве сатана допустит, чтобы в людских душах процветало добро, которое несут в мир любовь, вера, и надежда? Сатана жаждет зла, а не добра. А любовь и вера скулы ему судорогой сводят и вызывают скрежет зубовный. Так, детки, так. А что есть любовь земная? Почитаю я вам завтра при дневном свете первое послание к коринфянам святого апостола Павла.

– Откуда почитаете? – робко спросила Марина.

– Из святого Евангелия, боль моя.

– А разве у вас есть Евангелие? – удивилась Марина, – в таком аду и Евангелие?

– Есть, боль моя. Ухитрилась пронести в камеру через все многочисленные шмоны ихние. В плечо фуфайки было зашито. Тюремщики тщательно прощупывают грудь, бока, спину и ниже до пят, а нет толку по плечам похлопать, так и спаслось до сих пор. Вседержитель и пресвятая дева Мария помогли отвести грязную лапу слуг сатанинских