Горькая рябина - Василий Дмитриевич Оглоблин

это на восемь суток. И вечером на закате солнца, не дав даже переночевать, погнали на пристань, погрузили в тром старого парохода. И когда над свинцовой гладью океана угасал и подергивался пеплом странный, еще никогда не виденный фиолетовый закат старый обшарпанный пароход дал три хриплых гудка и скрипя всеми суставами, задрожал и отчалил. За стенами трюма забилась, закипела вода, в ногах забегали и запищали крысы, женщины завизжали, отбиваясь кто чем мог.

Из случайно подслушанных Мариной разговоров матросов с охранниками она поняла, что поплывут они по Охотскому морю в порт Нагаево, в Магадан, столицу Колымского края, что прибудут на место, если все будет благополучно, на восьмые сутки, что Охотское море в эту пору штормит, что это последний в этом году рейс, что навигация будет закрыта до июня будущего года.

В трюме было сыро и холодно. Откуда-то пронизывающе дули сквозняки. Утомленные дальней дорогой, пешим переходом и суетой дня, женщины кое- как устроившись на холодном железном полу трома задремали было, но через час, наевшись гнилой воблы, забегали. Всю ночь и весь следующий хмурый и короткий день у гальюна толпилась очередь. Не успевали бегать. Через двое суток половина трюма лежала пластом, а на четвертые сутки плавания в дальнем углу уже лежали накрытые грязным и рваным брезентом пять женщин. К ним никто не подходил, на них косились с суеверным страхом, говорили шепотом, как будто их можно было разбудить громким голосом. Даже никогда не унывающая Ольга жаловалась Марине.

– Хай им лихо будэ, хай им очи пенькнут, пранцеватым, усэ нутро выгортае.

– Зачем же ты ела гнилую воблу?

– А бис его знае, бо исты дюже хотелось.

А пароходик натужился, вздрагивал всем туловищем, скрипел, хрипло гудел и тянул, тянул, тащил куда-то полуживых каторжанок.

Марина как села, так и сидела не шевелясь в переднем углу, прижавшись к сырой и холодной стене, не меняя позы, в каком-то тупом оцепенении. То пробовала дремать, то очнувшись и оглядев трюм, думала, с трудом связывая овущиеся как нитки мысли:

"Оказывается для того, чтобы умереть молодому, недавно совсем здоровому и сильному человеку надо совсем мало, нужны какие-то пустяки: немного убаюкивающей морской зыби, немного голода, немного ржавой гнилой воблы и отвратительного расстройства желудка, и кишечника – и жизнь покидает человеческое тело." Эта мысль потрясла ее. Гнилую воблу она есть не стала, отдала соседке. Сидела в полузабытьи, отщипывала от кирпичика небольшими кусочками черный кислый хлеб, долго пережевывала и глотала. "Лучше буду голодной, – думала она, – чем в очереди стоять в гальюн. Переживу. Осталось уже немного, пошли пятые сутки."Спала недолго, тесно прижавшись к Ольге, тело которой еще продолжало пыхать жаром. Просыпалась от холода, от дрожи во всем теле и от голодного писка крыс, прыгающих прямо на голову, натягивала на себя бушлат.

Просыпаясь Марина смотрела завороженно на тусклые лампочки, прислушивалась к шуму волн за железной стеной и опять начинала дремать. Тогда надвигались то милые сердцу, то бессвязные бредовые видения. То видела она себя маленькой в сельском храме на пасхальной всенощной, то слышала густой бас отца Василия, венчающего ее с Вилли, то идущей в темноте по какой-то грязной дороге. Дорога кончалась на высоком обрыве, внизу, в бездне клокотал и бурлил бешеный поток. Ноги ее скользили, скользили, она дико вскрикивала и просыпалась в холодном поту.

В начале восьмых суток, как и ожидала Марина, пароход облегченно и взахлеб трижды прогудел, и остановился. Вверху над головой затопали. Открылся люк, и белобрысый охранник весело прокукарекал молодым петушком.

– Выходите, барышни и мадамы. Прибыли.

Из трюма поднимались на палубу и сходили на берег словно пьяные, шатаясь из стороны в сторону. Многих поддерживали под руки. Море штормило и сердилось, накатывая на берег тяжелые свинцовые валы. Метались и стонали чайки. Низко в поднебье висело маленькое мохнатое солнце. Порт и смутно виднеющийся в дали город были окружены словно высокими тюремными стенами грядой лиловатых угрюмых сопок. Дул ледяной, пронизывающий до костей ветер.

Вышедших из трюма женщин построили, пересчитали и погнали в гору. Умерших из трюма не вынесли. По спине Марины пробежал озноб. Огнем обожгла мысль: "Они остались в трюме. Их никто не будет хоронить. На обратном пути их выбросят в море на съедение рыбам".

Марина оглянулась на пароход, покачала головой и стала в строй рядом с Ольгой Белолик, поеживаясь от леденящего ветра. Невеселая открывалась взору картина: грохот разбивающихся о берег свинцовых залов, угрюмые фиолетовые сопки, задувающие в сердце сквозняки, каменистая земля под ногами и хмурое злое небо над головой.

"Вот тут, в рабстве, в непосильном труде, в лишениях и унижениях пройдет моя молодость, пройдут мои лучшие зрелые годы, если даст Бог выжить, – думала Марина, окидывая взором суровую неприветливую землю, – тут и похороню себя. Стоило ради этого родиться, бегать в школу, зубрить геометрию и физику, мечтать лунными ночами, сидя у оконца в светлице, танцевать в белом платье на школьном выпускном балу? Какая-то злая шутка…"

– Подтянись!

– Шире шаг, милашки!

И бахилы шлепали быстрее, поднимая облака серой золистой пыли.

– Проспект Сталина, – вслух прочитала Ольга табличку на первом длинном и плоском как днепровская баржа с осевшей и прогнувшейся посредине крышей бараке, – оце мени дюже подобаеться, шо правда то правда. Прошпект товарища Сталина. Ох-хо-хонюшки… Уморили…

И захохотала звонко и раскатисто.

Глава

IV

Древний белорусский городок Гродно, много повидавний за овов почти тысячелетнюю историю опустошительных вражеских нашествий, пожаров и разора такого вавилонского столпотворения еще не видел. В огромный проверочно-фильтрационный лагерь эшелон за эшелоном прибывали репатриированные. От железнодорожной станции лагери текли толпы разношерстного люда, заполняя дремотно-тихие улочки с приплюснутыми к земле побуревшими от дождей хатама, палисадниками и сиротливо оголенными садиками. По бесцветному небу низко плыли, наседая друг на друга, грязно-бурые тучи. Мрачный Неман сердито катил холодные свинцовые волны.

Убогим и сиротливым показался Лизе после солнечного Магдебурга этот разоренный войной город. Не оказалось и квартиры для майора и его молодой жены. С большим трудом оняли у добрых и ветхих старичков комнатку шесть метров с одним подслеповатым оконцем с видом на соседкую клуню с общипанной и ржавой соломенной крышей и повисшими на одной петле воротами. Ворота по ночам въедливо и ржаво скрапели, не давая спать. Лизе чудилось, что кто-то стонет жалобно и обреченно. Не было ни фляги со спиртом, ни погреба с рейнским и зоненкюсте, на свежих судаков из Недлиц, на Ииных пирогов и бифштексов. И сама Ия со своими философскими наставлениями прозябает где-то в