Горькая рябина - Василий Дмитриевич Оглоблин

Он пошлепал ее по щекам и пытливо заглянул в глаза.

– Здорова, Котик. Только поясницу ломит. Это перед месячными. И тоска одолевает.

– Тоска, тоска, это от безделья. Мне некогда тосковать. Вот послезавтра уедешь, и тоска твоя исчезнет. Дорога, новые люди, новые впечатления. Городок наш нарядный, веселый. Полтавщина. Обетованная земля. Я и билет уже оформил. Осталось написать письмо матери и в добрый путь. Может быть с тобой солдата послать, провожатого?

– Не надо, Котик. Не маленькая. Да и недалеко ведь, не в Сибирь.

– Рядом Барановичи, Слуцк, Гомель, Бобруйск, а там и Украина начнется, ридна мол ненько. До июня всю эту ваторгу профильтруем, кого по домам отпустим, кого в строительные отряды, а кого и на Колыму, и в Пермь, в лагеря. В июне отпуск возьму, а после отпуска и в Москву с тобой переберемся, хватит колесить по белому свету.

И долго еще рисовал ей майор радужные картины будущего, но Лиза почти не слушала, в ушах стоял голос другого Николая: "Приду, попрощаюсь".

И пронеслись как зыбкий утренний туман над сонной речушкой в ее родной деревне уже ставшие призрачными видения ее короткого счастья с Колей в неволе. Юность везде свое берет, даже на чужбине, даже в неволе. Вспугнул ее голос майора.

– Вот билет. Посмотри. Четвертый вагон. Купейный.

– Хорошо, Котик, хорошо. Давай спать.

И на все бурные ласки мужа отвечала нарочито слабым голосом.

– Нельзя, Котик, нельзя. Я больная. Потерпи до июня.

Николаю ничего не оставалось как скрипнуть зубами и отвернуться.

Утром следующего дня, когда майор, пошвыркав чайку, ушел на службу Лиза торопливо собралась и побежала, оглядываясь по сторонам, в барак Николая. В лагере было многолюдно, репатрианты группами и в одиночку растекались по казармам и баракам из столовой после завтрака. Николай уже высматривал ее. Он все время был начеку и почти не отлучался из барака. Встретились в тамбуре.

– Ну, что скажешь?

– Завтра, Коленька, в шесть вечера. Четвертый вагон. Купейный.

– Умница. Беги, чтобы майор твой не засек. Приду проститься.

– Ах, Коля, Коля, не думала я…

– Беги, Лиза, а то увидят и доложат кому следует, тут кругом глаза и уши.

– Прощай! Дай хоть поцелую.

– На вокзале попелуемся.

И силой вытолкнул ее из тамбура.

Наступил день отъезда. Поезд уходил в восемнадцать часов пять минут. За час до отхода отправились пешком на вокзал. Два солдата несли чемоданы. Лиза в песцовой шубке, такой же шапке и модных меховых сапогах на высоком каблуке выделялась среди всех как выделяется ядреный белый гриб на лесной еланке среди бледных сыроежек и синявок и если бы не вооруженный офицер и два солдата вытряхнули бы Лизу из дорогой меховой шубки, оставили бы в чем мать родила. Время было разбойное, сильно пошаливали.

Весь этот последний день в Гродно прошел для Лизы как в тумане. И был он холодным, мрачным, ветреным. Рано стемнелось. Над слабо освещенным вокзалом кружились тучи галок и ворон, оглашая воздух тревожным картавым криком. Наплывала иссиня-черная снежная туча.

Лиза заняла второе купе рядом с проводником, так безопаснее. Чемоданы были уложены под двумя нижними полками. Больше в купе пассажиров не было. Вагон был почти пустой.

Оставив солдат с вещами, вышли на перрон. Наступили последние минуты прощания. Обнялись и расцеловались. Майор давал последнее напутствие.

– На станциях не выходи, не бросаи вещи. Проживешь эти дни в дороге на чаю. Дома у матери за все наверстаешь: у нее и сало, и молочко, и яйца – все есть. Сад большой. Фрукты круглый год.

Пробил второй звонок. Лиза поднялась в тамбур. В последние минуты и секунды перед разлукой всегда наступает неловкое, угнетающее молчание. Стоя в тамбуре, Лиза вскинула взгляд выше головы майора и увидела его. Она узнала его издали по его прямой красивой походке. Он шел к вагонам, высокий, плечистый, в кожаном пальто и насунутой на брови фетровой шляпе. Сердце ее забилось.

"Почему он идет в хвост поезда, я же говорила, что буду в четверто купейном вагоне?"

И вдруг Лизу осенило. Она поняла отчаянный рискованный шаг своего возлюбленного: он не бросает ее, он привел не проститься с ней, он похищает ее у майора вместе с награбленным богатством Это открытие потрясло ее и не могло остаться незамеченным. Радченко поймал ее взгляд, заметил перемену на ее лице, в ее встревоженных глазах.

– Что ты там рассматриваешь, – оглядываясь по сторонам, спросил он.

– Кажется с запада прибывает новый эшелон с нашими.

Радченко посмотрел на приближающиеся огни, прощупывающие рельсы.

– Да, ты права. Новый эшелон пожаловал. Тысячи полторы. Думал, что передохну немного и опять крутись как белка в колесе.

– Смотри мне, Котик, не балуй тут без меня, не шали, в гречку не прыгай. Девочек-то много приехало и все как на подбор красотки.

– Не говори глупостей на прощание. Не до девочек мне.

Гулко ударил третий звонок. Солдаты выпрыгнули из вагона. Раздался свисток оберкондуктора. Лязгнули буфера. Поезд медленно тронулся. Радченко, ускоряя шаги, шел несколько секунд против тамбура, махал рукой, потом стал отставать, отставать и исчез в темряве за будкой стрелочника. Лиза вошла в купе. Села у столика. Стала ждать.

И за окном еще мелькали, помигивая, тусклые огоньки Гродно, как дверь купе взвизгнула и в проеме появился Николай.

– Ну, здравствуйте, фрау майорша. Далеко ли путь держите?

Лиза прыгнула навстречу, уронила голову на грудь любимого, обвила шею руками, заплакала. Слезы полились из глаз как изумруды. Но это были слезы облегчающие, слезы великой радости и великого счастья.

Через несколько минут они сидели у столика умиротворенные, глядели друг на друга и не могли наглядеться. Первой нарушила молчание Лиза.

– Коленька, ты простил меня?

– Сердце не камень. Отошло. Люблю я тебя.

– А я, дура, ничего не понимала до последней минуты и подумала о тебе, что ты не любил меня, что ты эгоист. Прости, прости за все. Что же мы теперь станем делать?

– Как что? Едем вот. Домой едем. А я не был дома шесть лет.

– А ведь мы с тобой совершили злое дело.

– Зло? Какое зло? Майор незаконно похитил тебя, мою любовь. Я возвратил тебя, мое счастье. Только и всего. Что же тут злого?

– А чемоданы?

– Что в чемоданах я не знаю. Но что бы в них ни было – это все награбленное, незаконно отнятое у людей мародером. Я тоже солдат и воевал не хуже майора, а чемоданов у меня что-то нет. А он и пороха-то, видать, не