Горькая рябина - Василий Дмитриевич Оглоблин

– У вражеских шпионов характеристики всегда отличные. Черт знает, что такое. Чэпэ. Позор.

– Что прикажете делать?

– Немедленно арестовать и конвоировать к нам, на Лубянку. Вышлите также протокол допроса военнопленного лейтенанта. Все.

И положил трубку.

Майора Радченко застали в его служебном кабинете. Он готовился идти к полковнику и писал рапорт о предоставлении ему краткосрочного отпуска для поездки в Хорол по семейным обстоятельствам: исчезла жена и все вещи.

– Рапорт вам, майор, уже не понадобится, напрасно трудитесь, – усмехнулся лейтенант из комендантского взвода, – вы арестованы.

Радченко показалось, что на его голову обрушился потолок.

А на улице мела шальная предновогодняя метель, швыряя в лицо тучи колючего сухого снега, одевая приплюснутые и земле домишки в белый саван, через секунду заметая человеческие следы. Так и жизнь заметает след человека, творившего людям зло. Ни одно злодеяние не остается на земле безнаказанным. Счастливая звезда Николая Радченко стремительно закатилась, чтобы никогда больше не взойти и не снять фальшивым светом.

А в далеком Хороле, встревоженная письмом сына Ганна сидела у старухи-ворожейки и с замиранием сердца слушала то, что говорит старая колдунья:

– Казенный дом падает твоему Миколе. Худа карта, дюже худа…

Глава

VI

Недолговечны детские печали и скорби. Кастусик подрастал. Еще совсем маленьким он часто теребил бабушку за рукав кофты, пытливо заглядывал ей в глаза и спрашивал.

– Бабуся, а где моя мамка, когда она приедет из Москвы?

– Приедет, деточка, приедет. Вот ласточки прилетят по весне, и мамка твоя появится, засияет нам с тобой как красное солнышко.

– И греть нас будет?

– Будет, деточка, будет греть.

Но подрастая, стал спрашивать все реже и реже и скоро совсем перестал спрашивать. Ласточки прилетали по весне, селились в своем уютном гнездышке под стрехой клуни и улетали по осени, а мамки не было. И Кастусь стал забывать о своей мамке.

Но однажды произошло событие, снова растревожившее его детскую душу. Хорольский почтальон Охрим сдержал свое обещание, пришедшее в Хорол письмо от Марины из далекой Колымы с казенным треугольником на конверте вложил в свой конверт и написал каракулями новый адрес Калиновской, который она дала ему при отъезде и послал по назначению, в село Бересклетовка.

В тот день Катерина встала по обыкновению рано, до восхода солнца, еще и заря не занималась, взяла спящего Кастусика на руки и вышла в огород. Надо было до работы в колхозе прополоть и окучить картофель на своей делянке. Кастусик проснулся. Она усадила внука на теплую, не успевшую остыть за ночь землю под развесистый куст спорышек, на котором уже наливались сладким соком рубиновые крупные ягоды и принялась орудовать сапой. И все посматривала на восток, туда, где всходит солнпе, растекается на полнеба малиновая заря и где по рассказам знающих людей находится та страшная колымская земля, куда отсылают всех политических каторжных, всех врагов народа, где страдает ее любимая Марина. Посматривала и ждала солнышка. И теплой радостью пахнуло в ее грудь, когда оно показалось. Сначала над землей всплыл золотой ломтик и вдруг показалось все, большое, раскаленное и хлынули на притихщую землю потоки его животворных лучей, и встрепенулся весь божий мир, радуясь свету и теплу, заулыбалась земля, запели звонко птицы и восторженней всех защелкали и залились замысловатыми трелями соловьи в зеленых ветвях шелковицы.

Долго стояла Катерина, распрямившись и смотрела на то место, где всплыло солнце, там ее Марина. А Кастусик рисовал, рисовал пальчиком на земле, повалился на бок, подогнул колени под бородку и пригретый ласковыми лучами, опять уснул.

"Спи, дорогое дитятко, пока ничего не смыслишь, – подумала Катерина, – пока не понимаешь еще своим маленьким умишком, как жестока и несправедлива к людям жизнь, как тяжко жить на земле…"

Быстро дичает земля если не касаются ее работящие руки человека. Всего два года постоял огород без пригляда, а весь одичал, зарос лопухами, мясистыми бодяками, свербигой и липкой мокрицей. Еле-еле вывела в том году незваных гостей, но и этой весной еще не показались всходы картофеля, лука и моркови, еще черным стоял клин посеянного жита, а по грядкам уже весело загуляли голубые цветы свинячей цыбульки, желтая сурепа, лопушистый хрен, малиново кипящий кипрей и колючий как ежик осот. А по углам даже весело потянулись к солнцу молодые побеги тополей и осокорей.

А солнце быстро поднималось все выше и выше и сапа в руках Катерины подсекает сорняки и окучивает уже набирающий цвет картофель все быстрее и быстрее, скоро соседка Оксана окликнет, позовет идти на ланку полоть буряки, а надо еще и Кастусика покормить и наказать ему как провести без бабушки долгий день. Смышленый растет внук, разумный не по годам и только в голубых как весеннее небо отцовских газах уже начинает появляться недетская задумчивость и грустинка.

– Катерина, ходымо у ланку, – раздается звонкий голос соседки.

Катерина разгибает спину, с сожалением смотрит на неокученный участок огорода, берет сапу, будит Кастусика и спешит в хату.

– Смотри же у меня, Кастусик, никуда со двора не убегай, вот тебе обед, как солнце будет стоять над хатой попьешь молочка с хлебом и жди бабушку. Спать захочешь – прилягь на лежанке. Хорошо?

– Хорошо, бабуся, я буду на травке гулять.

– Чтобы головоньку тебе не напекло.

– Я буду под шелковицей, там тень. Бабуся, а муравьи сильные?

– Что это тебе муравьи на ум пришли, Кастусик?

– Я вчера гулял в лесу, на самой опушечке, и видел муравейник.

– У-гу-у, есть на опушке муравейник. Ну и что?

– А муравей тащил на спине такую большую былинку, больше себя раза в три. Он сильный?

– Сильный, внучек, сильный. И работящий.

– Я буду как муравей сильным и работящим.

– Ох-хо-хо, умник ты мой, ну оставайся, бабушка побежала.

И завязав в узелок ломоть черного хлеба, цыбулину, сморщенный соленый огурчик и бутылку с водой, побежала к ожидавшей ее Оксане.

Кастусик проводил ее до калитки и стоял, махал рукой до тех пор, пока женщины не скрылись из глаз.

До поля сахарной свеклы. на котором работали было версты две. Шли с песнями. Песня душу согревает и боль снимает. В ланке было тридцать женщин, все солдатки, все вдовы. Только у одной Горпины Нечипоренко муж был еще жив, лежал в госпитале в далеком Челябинске и то надежды, что выживет было мало, письма были редкими и неутешительными. Горька была женская полюшка в войну, а как завершилась война победой стало еще горше.

Печальны