Горькая рябина - Василий Дмитриевич Оглоблин

Кастусик, пока длилось чтение широко раскрытыми глазами смотрел не мигая в рот бабушки, стараясь не проронить ни одного слова. В его детском воображении рисовались большие мохнатые звери, пожирающие голубику, угрюмые скалы и сопки. Он пытался представить мать пляшущей, но никак не мог, не мог представить свою мать курящей самокрутку из махорки как дед Бабак, что караулит крамницу. И испуганно смотрел на свою бабусю, всегда улыбчивую и добрую.

А Екатерина Павловна, вволю наплакавшись, долго сидела, склонившись над столом, подставив поближе лампу и писала письмо марине, изливала всю боль, накипевшую в душе за эти роковые годы.

У Кастусика было много вопросов к бабушке, но он не посмел нарушить ее строгое молчание. Надо было узнать, что такое мед, которого не может купить мама, что такое грифы, которые летают вместо соловьев и как они поют? И почему у мамы нет солнышка, а тольно ночь и тьма и как она в темноте ходит на работу?

А за окнами стояла глухая ночь, висел над вершиной осокоря золотой серпик молодого месяца, теплый шелковистый ветерок доносил из леса крепкий смолянистый запах раскаленных за день и остывающих сосен, пряно пахло посаженным под окнами любистком, из степи залетали запахи седой полыни и нехворощи. Всю ночь в густом июньском воздухе была разлита тянкая медовая сладость и всю ночь щелкал в кудрявой кроне шелковицы соловейка.

"Боже мой! – думала Катерина, какая на земле благодать, а Мариночка ничего этого не видит. И как должно быть ей там страшно среди вечного холода, мрака и веселых людей."

Что такое "веселые люди" Катерина поняла сразу – преступный мир, убийцы, бандиты, ворье. Долго молилась той ночью Катерина, стоя на коленях перед киотом, умоляла Царицу Небесную облегчить горькую участь дочери, послать ей божью милость. И уже лека в постели, Катерина подумала о том, что завтра же сходит в лесопитомник, купит саженец рябины, посадит под окном и загадает: если привьется и станет расти – значит осилит Марина свой тернистый путь и вернется к ним жива и здорова, если же засохнет – погибнет в том сталинском аду ее доченька. И заснула чутким тревожным сном, когда уже царапался в окна июньский рассвет.

Глава

VII

– Ну-с, Николай Степанович Радченко, будем знакомиться. Лейтенант Раймонд Вердиньш. Мне оказана большая честь вести ваше необычное дело. Это, насколько мне известно, первый случай, когда в тесные ряды чекистов проник резидент чужой тайной разведки. Случай поистине уникальный. Вот о том, как вам это удалось мы и поговорим. Извини, что нарушаю принятое правило говорить с коллегами, невзирая на чин и звание на "ты". С вами я не могу позволить себе этого. А что это у вас, братец, под глазами такие фонари некрасивые, буро-фиолетовые, как у вокзальной потаскухи? Это только по Казанскому вокзалу разгуливают измызганные влоск шлюхи с такими вывесками. А вы ведь бывший майор службы безопасности?

Радченко промолчал, чувствуя всем нутром, что этот курляндский волк разорвет его на куски. Его уже начинало раздражать все в этом холеном, подтянутом, безупречно выбритом, прилизанном и надушенном франте, и его характерный акцент прибалтов, и его фальшивая вежливость, и ехидная улыбочка, не сходившая с тонких губ большого рта. Но Радченко, обуздывая свои нервы и сжимаясь весь в комок, терпел, чувствуя, как начинают подрагивать колени.

– Итак. Это мое первое крупное дело после окончания учебы, и я должен, обязан провести и завершить его блестяще. От этого будет зависеть вся моя будущая карьера. Да вы себя вспомните, в январе сорок четвертого года вы были младшим лейтенантом, с одним курсом военного училища, а весной сорок пятого уже майор. Головокружительная карьера! Такой молниеносный подъем по служебной лестнице просто так не случается. Неправда ли? Вероятно, очень многие заплатили и за него жизнью. А? Не так ли?

Радченко опять промолчал, только снизу живота под ложечку стала подступать холодная пустота, какую он испытал всего один раз в жизни во время бомбардировки поезда, на котором он добирался в свою часть, да так и не добрался. Было такое ощущение, что его надувают как волейбольный мяч или велосипедную шину.

– Должен предупредить, да вы и сами знаете об этом. Мы не гитлеровское гестапо. Это из гестапо, бывали случаи, выходили как гусь из воды сухими. От нас сухими не выходят. И невиновными у нас не бывают. Просто невиновные не попадают к нам. Поэтому советую: на каждый мои вопрос я должен получить исчерпывающий и удовлетворяющий меня ответ. У-дов- лет-во-ря-ющий. Иначе. Впрочем, что означает слово иначе вы тоже прекрасно знаете, прибегали к этому верному средству не раз и не два. – Он подмигнул Радченко и весело рассмеялся, показывая большие лошадиные зубы. – Только у нас специалисты высочайшего класса, профессионалы и попадать им в руки не советую.

Он вынял из ящика стола пачку "Казбека", закурил, подошел к окну, пустил круглое облачко табачного дыма, минуту-две постоял молча, разглядывая что-то за окном, медленно повернул голову, пристально посмотрел на своего подследственного, словно не узнавая его и сказал так дружелюбно, словно близкому другу посоветовал:

– Итак, начнем каяться как попу на исповеди. Мой первый вопрос: каким образом и при чьем содействии вам удалось втереться в органы государственной безопасности, в такую их ветвь как СМЕРШ?

Радченко, сильно волнуясь, часто повторяясь и путаясь, рассказал о Мошногорском партизанском отряде, о командире Палехе, о битве за Черкассы, об отличных рекомендациях Палехи командованию пятьдесят второй армии.

– Так, превосходно. Ты был у Палехи на особом счету. Знаю, что все украинцы по своей природе службисты и карьеристы, но из шкуры лезут, выслуживаясь те, у кого рыльце в пушку. В это время ты уже был связан с гестапо, абвером или с фашистской службой безопасности и СД?

– Никаких связей с названными фашистскими организациями у меня никогда не было.

– Не было? Тогда позвольте узнать, за какие ке заслуги вас пятнадцатого декабря сорок первого года освободил из Хорольского лагеря военнопленных фашистский оберлейтенант Вилли фон Вайс, сотрудник Хорольской орсткомендатуры? За красивые глазки или за благозвучную украинскую фамилию Радченко? Фамилия действительно благозвучная только подлецу досталась. Извините за грубость, но я привык называть нещи своими именами. За что вас освободили? Сколько в лагере было военнопленных?

– Много. Тысяч сорок, наверное, а может и больше. Точно не знаю. Все кирпичные сараи были битком забиты.

– Вот видишь, сорок тысяч. И из этих сорока тысяч освободили только одного тебя. За что?

Радченко не знал, что ответить.