Горькая рябина - Василий Дмитриевич Оглоблин

и унылы как закат в осеннее ненастье проголосные украинские песни и почти в каждой слышалась невыплаканная боль и кручина по любимому, уехавшему иншую шукаты, либо жалобы и стенания сироты несчастного, кого обошла стороной доля, а приласкала злая судьбина.

Цвите терен, цвите терен,

Цвит свой осыпае.

Хто з любовью не знаеться –

Той горя не знае…

Голоса сильные, грудные и в голосах вековечная тоска и печаль.

Пришли, уложили свои узелки и кошелки в тень под столетним дубом, гордо озирающим степные дали и коршуна в небе, выстроились цепочкой как солдаты перед атакой и засверкали на солнце сапы. А поле расстилается далеко-далеко, теряясь в дымчатой мари, а солнце повисло над головой в белесом падымке и печет немилосердно, а день июньский – год, и нет ему как полю ни конца, ни края. Капает со смуглявых лиц горячий пот на горячую землю, белые и пестренькие хустки насунуты на черные брови, а в белесом небе ни одной дожденосной тученьки, ни одного облачка. Сухмень. С апреля не то ситничка, даже буса-мороси не было. Земля горячая, босая нога не терпит. Прошли ряд, вернулись к дубу, глотнули по глотку уже теплой воды, разогнули спины, потсонали, раскинув руки и ноги на шелковистой мураве и опять за дело. А листья у сахарной свеклы местами уже побурели, свернулись в трубочку и если еще неделю не пошлет Бог ливня-косохлеста все погорит и напрасным будет их труд и боли в пояснице будут напрасными. И как вспомнит Катерина, что за весь этот тяжкий труд, за обильный соленый пот получат они только по палочке в тетради бригадира, а на палочки в конце года не дадут ни копейки, ни фунта хлеба – сердце кровью обливается. Хуже барщины.

Работают молча, сосредоточенно, редко перекинутся одна с другой словцом, только думы роем роются в голове и у каждой – своя. Катерина думает о том, что вот уже, и война отгремела, и кто уцелел домой возвращаются, а ей несчастной некого ждать. Микола сложил свою кучерявую голову, а от доченьки уже два с половиной года ни слуха, ни строчки, словно в воду канула.

Вспугнул скрип колес и топот копыт.

– Во, уже пожаловали его величество Охрим Нефедович Сердюк, – распрямила спину Оксана, с улыбкой посматривая на остановившуюся у межи бричку, как по расписанию.

– Кто это? – спросила Катерина.

– Охрим Нефедович Сердюк, секретарь райкомовский, наш барин. Ты, Катерина, поостерегись, не улыбнись лишний раз. Жинка ты доже красивая, в полном еще соку. Прильнет как смола или репей и не отчепишься. Бабник, прости и сохрани, царица небесная, побачит свеженькую, непременно прильнет. Всех молодиц и вдов в сели перебрал. Наши воевали, головы свои сложили, а он рожу свою наедал да за бабами волочился всю войну, а когда район был оккупирован фашистами – в лиси отсиживался, в Мошногорье, партизанил называется. Недобрый человек, подлый, послушаешь его – так мед на устах, а покуштуй – яд змеиный. Поостерегись, Катерина. Как приедет в село на своем вороном жеребчике, так первым делом в ланку, где бабы. Тянет его к нашему брату словно магнитом. Одну ущипнет, другую по мягкому месту похлопает. С жиру пес бесится, нет понятия, что не до жартив нам, когда на палючем солнце пожаришься день-деньской и спины разогнуть не можешь.

– Здоровеньки булы, красуни чернобровые, – похлопывая по голенищу плеткой, ласково пропел хозяин района, оглядывая девчат.

– Здравствуйте, Охрим Нефедович. Соскучились?

– А як же. У мене за всих сердце болит. Ну, присядьте кто куда, передохните. Жарко. Солнце печет.

– А печет, Охрим Нефедович.

– Бачу у ланци новенька е. Хто така?

– Е, Охрим Нефедович, з миста приихала.

– Городская?

– Эге ж.

– Добре зробила. У сели краще житы ниж у мисти. Сама или с чоловиком?

– Сама, Охрим Нефедович. С внуком.

– С внуком? Та вона сама ще дивчина. Звидкиля внук?

Катерина сидела боком к Охриму Нефедовичу и ни разу не посмотрела в его сторону, но вопросом о внуке он заставил ее повернуться, не будешь же отвечать полю.

– Дочерин сынок. А дочь на севере, завербовалась. А чоловик на фронте убит.

– Так, так, за длинным рублем значит?

– Значит так, – сказала Катерина и вновь отвернулась.

– Дождю надо, Охрим Нефедович, не будет дождю, погорит усэ, голод опять будет як у тридцать третьему.

– Я хочь и царь у своему райони, алэ не бог, дождю дать не могу.

– А вы попросите добре.

– Рад бы в рай да грехи не пускают. Грехов у меня багатсько, не послухае мене бог.

– Меньше грешите.

– Рази с такими кареокими да чорнобривыми от греха сховаешься? Колы закинчите?

– С тыждень ще попечемся и просапаемо.

– Добре, добре. А новеньку як звуть?

– Катерина.

– Славное имя. Ще в третью бригаду наведаюсь, побачу, що там робыться. Бувайте здоровеньки.

И покатился как колобок к бричке, похлопывая плетью по голенищу офицерского сапога. Был Охрим Нефедович невысок ростом, квадратный весь, с вывалившимся из-под ремня круглым брюшком, с солидным подбородочком и нависшими на маленькие бойкие глазки козырьками мохнатых бровей. Было ему не больше сорока трех-пяти.

– Ну, Катерина, держи ухо востро. Теперь не отвяжется, будет каждый день навешать, пока не добьется своего. Бачила бы ты какими очима глядел он на твои коленки. Пожирал. Аж челюсть обвисла, и слюна потекла.

– Вот это кавалер так кавалер, на ходу подметки рвет.

– От Катерины ему ничего не отломится.

Посмеявшись еще над влюбчивым барином, женщины поднялись, с оханьем разогнули спины и пошли гуськом из-под дуба, из густой тени опять на пышущее жаром поле, опять вытянулись в длинную цепь и опять засверкали их остро наточенные сапы.

Вечером, когда огромный багровый шар солнца, брызнув на поле потоками косых уже нежарких лучей медленно погружался за щетину леса, и от дуба на полевую дорогу легла пухлая шевелящаяся тень и женщины собрались идти домой к дубу опять подкатила бричка и Охрим Нефедович, придержав вороного, крикнул.

– А ну, красавицы, садись, кто побыстроногей в бричку, подкину до хаты.

Женщины кинулась к бричке, и кто успел облепили ее как осы арбузную корку. Уселись в задок спиной ко всем, и Оксана с Катериной.

– Погоняйте, Охрим Нефедович.

Хаты Оксаны и Катерины были в самом конце села и когда Охрим Нефедович осадил вороного в бричке остались только Катерина и Оксана.

– Дякуемо, Охрим Нефедович, – звонко пропела Оксана.

– Будь ласка, будь ласка, – привязывая жеребца к стволу шелковицы, буркнул Охрим Нефедович и посмотрел на растерявшуюся Катерину.

– Разговор есть, Катерина Павловна, – заходя в калитку и покосившись на подбежавшего Кастусика, сказал Охрим Нефедович, –