Горькая рябина - Василий Дмитриевич Оглоблин

– Ваша фамилия, имя, отчество?

– Лунин Павел Павлович.

– Год и место рождения?

– Родился в тысяча девятьсот двадцатом году в городе Москве.

– Звание, должность и войсковая часть до плена?

– Лейтенант, командир взвода парашютистов-десантников восьмой воздушно-десантной бригады.

– Где и когда попал в плен?

– В июле сорок первого под Минском будучи тяжело раненым.

– Так, так, Павел Павлович. А теперь расскажите пожалуйста, как можно подробнее о том, как вы, докатились до такой веселой жизни, что предали родину и почти четыре года были в плену в то время, когда весь народ обливался кровью и ковал родине победу? Слушаю вас.

– А так же как и ты. Только попал раненым, беспомощным, в бою, а ты, младший лейтенант Николай Радченко, ни разу не выстрелив в фашиста, еще не доехав до части, поднял лапки в гору и оказался в Хороле, в лагере военнопленных. А? Иль не признаешь корешка? Вспомни, как ребята мне червей из ран щепкой выколупывали и перевязки делали, чуть богу душу не отдал, а у тебя, помню, и парапины не было. Босиком только был.

И весело захохотал.

Радченко струсил не на шутку и не нашел в себе сил остановить, заставить замолчать разговорившегося лейтенанта. А Лунин продолжал удивляться, продолжая называть майора дружески на "ты".

– Неужели в самом деле не узнаешь? Ведь вместе в сарае на глиняном полу валялись, зуботычины от Бороды чуть не каждый день получали. И Бороду забыл? Бороду-во помнишь?

– Прекрати зубоскалить. Я не в пивнухе, а на службе. И вопросы задаю я, а ваше дело отвечать коротко и ясно. И не тыкай, я с тобой свиней не пас.

– Герой. В сарае был смирненьким, тише воды, ниже травы. Вот что значит власть над беззащитными. И лейтенанта Федю Сенина забыл? И Феофилакта? Ай-я-яй. Ну и короткая же у тебя память. Николай Радченко.

– Лунин, вы будете отвечать на мои вопросы?

– Есть отвечать на вопросы коротко и ясно. Только что я сказал не так? Что я сказал неправду? Сам же в сарае обо всем рассказывал, за язык тебя не тянули. кто хранит язык свой, тот хранит от бед душу свою. Я отвечу на твои вопросы, только и у меня они есть. Я знаю другого Миколу Радченко, босяка… Вспомни-ка у тебя и ботинок-то не было, тряпками ноги обматывал и когда мы ходили выгружать уголь, то тебе ботинки дал твой земляк, кажется из Гадяча. Неужели забыл? Или может я тебя за другого принимаю? А? Вот мне и любопытно, как из босяков майорами службы безопасности становятся. Очень любопытно.

Радченко совсем растерялся и не знал, как направить допрос в нужное русло. Уж очень напорист и агрессивен был лейтенант и ругал себя за то, что употребил заученное выражение насчет веселой жизни, с ним не надо бы об этом. Но слово – не воробей.

– Слушай, Лунин, не будем об этом. Это было давно, и неправда…

– Ха-ха-ха, неправда. – скажи-ка лучше, дружок, за какие такие заслуги тогда, в декабре сорок первого тебя освободил из Хорольского лагеря фашистский офицер? А?

– Молчать!

– А ты не ори. Видали мы таких.

– Я вызову охрану. Я прикажу арестовать.

– Не пугай, майорик, мы пуганые. Вызывай охрану. Сади. А рот мне не заткнешь. Мне немцы, фашисты не смогли его заткнуть, и тебе не позволю. Ты понял? Не позволю. Моя совесть чиста. А вот чиста ли твоя?

– Слушай, Лунин, я при исполнении. Ругаться с тобой мне нет никакого резона тем более, что мы действительно с тобой старые знакомые, вместе страдали в Хороле. Давай по-человечески, по-солдатски поговорим и я тебя отпущу. Мне же надо оформить все протоколом. И давал не будем касаться прошлого, Хорольского лагеря и прочего. У каждого своя судьба, у тебя одна, у меня другая.

В это время в дверь постучал и заглянул солдат.

– Товариш майор, вам телеграмма.

Радченко вспыхнул, выбежал из-за стола.

– Минуточку, Лунин, посиди.

Почта вырвав из рук солдата телеграмму, он пробежал ее глазами, побледнел как стена, рухнул на стул и уронил голову в руки. Телеграмма оглушила его словно страшной силы грозовой разряд. На полоске желтой бумаги тыкались друг в друга корявые неуклюжие слова матери: "Яка ще така Лиза ниякой Лизы немае и не було е нови сусиди москали маты Ганна".

Радченко поднял, наконец, голову, тупо посмотрел на сидящего перед ним лейтенанта Лунина.

– Лунин, у меня страшное несчастье. Ты свободен. Я вызову. И скажи остальным, пусть не ждут. Я сегодня никого не принимаю.

Выйдя от майора, Лунин пропел:

– С войной покончили мы счеты, бери шинель, айда домой. Пошли, ребята, майор больше не принимает, он получил какую-то телеграмму, побелел весь как перед расстрелом. Беда у него какая-то.

– А что вы с ним кричали? Мы думали, что подеретесь?

– Ну и гусь! Комедия! Охрану вызову, прикажу арестовать. На испуг брал. Меня-то на испуг. Я пуганый. А я по его глазам и по его поведению увидел, что он струсил. Давние мы с ним дружки. В лагере мы с ним вместе сидели. В Хороле. Его в декабре сорок первого офицер фашистский освободил на моих глазах, рядом в строю на плацу стояли.

– Тут перетрусишь. Ведь стоит тебе рассказать кому надо – и погорел майор как швед под Полтавой. В плену был и в СМЕРШе. За это по головке не погладят. Струсишь, небось.

– Тише ты, полковник вон идет навстречу.

– И ты из породы трусливых? – засмеялся Лунин, а я не боюсь и полковника. Если совесть чиста, то чего и кого бояться.

И специально громко захохотал, чтобы слышал полковник.

– Ну и гусь хрустальный! Умора! Их самих надо хорошо профильтровать. А то нашего брата фильтруют, а сами…

Полковник остановился. Окинул ребят пристальным взглядом.

– Молодой человек, подойдите ко мне.

– Я? – оглядев товарищей, спросил Лунин.

– Да, да, вы.

Лунин подбежал. Вытянулся.

– Слушаю, товарищ полковник.

– Как по уставу положено обращаться к старшему командиру? Забыли уже?

– Никак нет, не забыл. Товарищ полковник, бывший командир взвода парашютистов-десантников восемнадцатой воздушно-десантной бригады лейтенант Лунин по вашему приказанию прибыл.

И щелкнул каблуками, приложив руку к немецкой шляпе.

– Помните. Молодец. А что это ты, братец, веселое сейчас рассказывал и смеялся? А?

– Я? Нет, ничего. Так. Балагурили с ребятами.

– Ну как же ничего. Рассказывал. Скажи, а что означают слова! "Их самих надо хорошо профильтровать?"

– А-а-а-а. Да, говорил. Это я про одного майора вашего, корешка своего