Горькая рябина - Василий Дмитриевич Оглоблин

нюхал, а чемоданы успел набить. А мы с тобой возвратим все людям. Все, что в них есть раздадим инвалидам войны, вдовам и сиротам. Только тогда мы сможем с тобой стать счастливыми. Богатство, нажитое неправедно, не приносит людям счастья. Незаконно добытый золотой червонец не стоит заработанного честным трудом медного пятака. Твой майор никогда не читал книги книг – святого Евангелия, где сказано, что праздники беззаконных, живущих неправедно кратковременны, радости их обращаются в скорби и все увеселения в плачи. Он сеял зло, а теперь пожимает его. К нему пришло возмездие за его неправедную жизнь. Не мучал себя и никогда больше не думай об этом.

– Милый мой! Любимый мой! Если бы ты знал, что творится теперь в моем сердце и как я счастлива.

– Это счастье ты заслужила страданиями.

А колеса выстукивали и выстукивали свою монотонную песню и увозили Лизу и Николая все дальше и дальше от проклятого прошлого и все ближе и ближе к Тихому Дону, к родному казачьему хутору.

Глава

V

Для майора Николая Радченко наступила черные дни. Он стал плохо спать ночами, часто просыпался в холодном поту. Смутное, но необоримое предчувствие какого-то близкого несчастья, какой-то большой беды преследовало его. Он уже не ходил по лагерю, посвистывая нагайкой, не наводил порядка в бараках, старался меньше быть на людях. Отсидев день в кабинете, спешил домой в свою неуютную и пустую комнатку, к угрюмым, неразговорчивым хозяевам-полякам. Рано ложился в постель и проводил ночи почти без сна, в каком-то полубреду, в полузабытьи. Что его мучило? Что тревожило? Нет, не то, что он слишком увлекся своей фантастически интересной работой по наказанию людей за несовершенные ими преступления, не то, что он слишком легко, даже вдохновенно, бездумно и жестокосердо распоряжался людскими судьбами, людскими душами. Это его не смущало. Просто какой-то червячок точил по ночам его душу и предвещал что-то. И это смутное предчувствие беды вскоре оправдалось.

В тот вечер, когда он проводил Лизу с новым эшелоном репатриированных в лагерь прибыл лейтенант воздушно-десантных войск Павел Лунин, с которым он был вместе в Хорольском лагере военнопленных в сорок первом году, валялся на глиняном полу в одном сарае, часто и подолгу разговаривал, выгружал вместе уголь на железнодорожной станции вместе с казненным Феофилактом. Но самое страшное было то, что Павел Лунин стоял рядом с ним на плацу в тот холодный декабрьский день, когда на глазах у всего лагеря его вызвали из строя и фашистский офицер, муж Марины вывел его за ворота лагеря и отпустил домой. Этот факт в его личном деле офицера госбезопасности был скрыт. И вот теперь страх разоблачения преследовал его, лишал по ночам сна и покоя, шел за ним неотступно как тень.

Радченко прекрасно знал, что человек, побывавший одну неделю, один день, даже один час в плену у немцев был уке человеком отверженным, на нем до конца его дней будет висеть проклятие подозрительности и недоверия. Это в лучшем случае, а в худшем – ты будешь сгноен в лагерях ГУЛАГа. Знал, что если этот факт станет известен начальству, то он мгновенно лишится не только офицерского звания, но будет арестован и отправлен туда, куда он ежедневно отправлял и отправляет тысячи, десятки тысяч людей.

Павла Лунина он узнал сразу, ведь прошло всего четыре года, узнает конечно и он его. Что тогда? Как повести себя с ним? Эти мысли роем кружились в его голове и сбивали его с привычного, строго размерянного ритма жизни.

Ко всему этому добавилась еще тревого за судьбу Лизы. Не так за ее судьбу, как за судьбу четырех чемоданов, ведь в них было столько золота, серебра, бриллиантов, дорогих мехов и прочих ценных вещей. На миллионы. В них было целое состояние. Он ругал себя самыми страшными ругательствами, проклинал самыми страшными проклятиями, что отправил ее одну, без провожатого. Прошло уже десять дней, а от нее нет ни телеграммы, ни письма. Майор Радченко заметался как зверь в клетке. Широко распространенное мнение о том, что палачи имеют стальные нервы глубоко ошибочно. Палачи народ слабонервный и слабовольный, майор при первом же серьезном испытании надломился. Он стал сильно зашибать. Каждый день после допросов стал заглядывать в грязную забегаловку к такому же грязному шинкарю Янкелю и напиваться вдрезину.

Три дня назад он дал телеграмму матери и теперь с нетерпением ждал ответа. в мыслях был хаос, голова после вчерашней попойки гудела как пустой котел, из глаз текли слезы. И впервые за все время шел он в этот день на службу как на каторгу. словно не он будет допрашивать беззащитных, сломанных страхом людей, а его прижмут к стенке и потребуют ответа за все его беззакония, за всю ложь. По-видимому, слишком велик был его грех перед Богом и людьми, что фортуна окончательно отвернулась от него.

Придя на службу, он увидел на скамейке в полутемном коридорчике его, лейтенанта Павла Лунина, Пашу, как звали его в лагере. Не могли же направить этого человека к кому-нибудь другому, а направили именно к нему, майору Радченко. Что-то поправить, что-то изменить он уже не мог, у полковника сразу же возникло бы подозрение: что за странный каприз, подследственных не выбирают. И он скрепя сердце стал ждать, нервничая и теряя самообладание неприятную, а может быть и роковую встречу с этим человеком, когдашним корешком, собратом по страданиям в Хорольском лагере военнопленных. Очередь Лунина была второй.

Первым вошел низкорослый белобрысый паренек лет девятнадцати с испуганными глазами и свиными ресницами. Сел на краешек табуретки. Радченко, думая о другом, стал заученно и рассеянно задавать вопросы: какой части, когда и где попал в плен, что делал в плену. Солдатик оказался совершенно неинтересным, отвечал торопливо, глядел на майора покорно, шмыгал как мальчишка носом. В плен попал за месяц до окончания войны.

– Твой год еще служит. Готовься к отправке в часть. Дослуживать. Понял?

– Так точно, товарищ майор, понял.

Можешь быть свободным.

– Есть быть свободным.

И от радости, что опять в часть, опять служить, а не в лагерь, парнишка словно на крыльях вылетел из кабинета.

– Следующий! – крикнул в приоткрытую дверь майор и не узнал своего голоса, так он волновался.

Вошел лейтенант, рослый, плечистый, сильно постаревший после того, как видел его Радченко в последний раз там, в строю на плацу в лагере. Поздоровался по уставу.

– Здравия желаю, товарищ майор.

– Здравствуйте, сухо ответил Радченко, не отрывая взгляда от бумаг. – Садитесь.

Лунин сел на