Горькая рябина - Василий Дмитриевич Оглоблин

бы люди любили друг друга так, как проповедует святой апостол Павел, то на земле давно наступило бы царствие божие. А нас раздирают распри, зависть, жадность, ненависть, торжествует не добро, а зло.

Так на нарах Курганской тюрьмы познакомилась Марина и близко сошлась с замечательной русской женщиной, учительницей русского языка и литературы в техникуме, окончившей Томский университет, широко образованной и неординарно мыслящей. Сначала Марина отнеслась к ней настороженно: баптистка, фанатичка, не признающая православия, отрицающая церковь. Но с каждой беседой с Авдотьей Яковлевной Марина проникалась к ней глубоким уважением, переросшим быстро в нежную любовь и крепкую дружбу. В тюрьмах люди быстро сходятся и тяжело, с болью расстаются, ведь разлучаются они насильно.

Это недолгое знакомство с Авдотьей Яковлевной оказало сильное влияние на всю последующую жизнь Марины в заключении, укрепило ее духовно. На всю жизнь запали ей в душу слова апостола Павла, впервые услышанные из уст Авдотьи Яковлевны: "Любовь все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит". Эти слова стали ее путеводной звездой во мраке долгого заточения и страдания.

"А баптистка, – думала Марина, – так это от большого страждущего ума, от жажды позания истины. Ведь и великий мудрец Толстой в поисках истины заблуждался в вере и был отлучен от церкви…"

Авдотью Яковлевну, Марию Ивановну и еще полкамеры отправили в средине мая по слухам в какой-то лагерь в Казахстане. Тяжелым и горьким было для Марины прощание с этими женщинами, с которыми было прожито-то меньше двух недель, но которые остались в сердце Марины на всю жизнь. Часто вспоминала она их в трудные минуты на Колыме, и они своим незримым присутствием укрепляли ее дух и обещали проблески надежды.

На следующий день вызвали с вещами Марину и Ольгу. И когда они покидали Курганскую тюрьму, то уносили в сердце благодарность судьбе за то, что она послала им на их тяжком пути Авдотью Яковлевну, эту святую женщину, уносили горечь и боль разлуки с нею и одновременно вздохнули облегченно: хуже, чем в этой тюрьме, наверное, уже нигде не будет.

И когда их гнали в сумерках пешком на вокзал, то все небо заволокли тяжелые свинцовые тучи, дул холодный порывистый ветер. Цветущие деревья покорно и обреченно осыпали озябшие лепестки. Из туч прорывался крупный колючий снег и лепестки, перемешиваясь со снегом, таяли, превращаясь в грязь.

"Вот так и моя молодость как эти лепестки скоро смешается, уже смешалась с грязью, – думала Марина, шлепая бахилами срединой улицы и ежась от ледяного ветра, – не успела расцвесть и увядаю. Как жестоко карается любовь, которая всему верит, все переносит…"

И когда они устраивались на холодных полках тюрьмы на колесах Ольга не переставала ахать и изумляться.

– Мариночка, шо це за земля, и як на ней людина живе? Травень на двори, а тут завирюха мете, ак билого свиту не побачишь?

– Это, Оля, уже Сибирь, а в Сибири и в июне снег идет.

– Померти можно.

– Погоди, погоди, это еще цветочки, а скоро и ягодки будут.

– Хиба есть и ягодки?

– Есть, Оленька, едем ягодки собирать…

Глава

III

В первый день осени, когда днем еще совсем по-летнему улыбается солнце, а по утрам и вечерам уже кочуют летучие приморские туманы, гулко стучат о землю упавшие с разлапистого дерева дозревшие уссурийские орехи и листья на могучих как рога старого марала ветвях уже вспыхнули червоным золотом прибыли Марина Калиновская и Ольга Белолик с большим транспортом из Иркутской тюрьмы во Владивосток.

Всю ночь эшелон простоял на запасных путях в глухом тупике. Выгрузились на восходе солнца. И окруженные конвоем под грубые окрики и злое рычание овчарок пошли тесным строем, шлепая бахилами по грязной дороге. Транзитный лагерь был далеко за городом. В разных концах вытянувшейся на версту колонны раздавались хриплые, злые голоса охранников.

– Под-тя-нись! Поснули, черти!

– Шире шаг, бабочки! Скоро дома будете.

Овчарки, словно подражая своим хозяевам, тоже тявкали отрывисто и зло.

– Г-хав! г-х-х-ав!

И Марине вдруг невольно вспомнилось другое раннее утро, в другом краю за двенадцать тысяч километров отсюда. Она стояла у окна в своей милой светлице и смотрела как по широкой хорольской улице, поросшей спорышем и куриной слепотой гнали вот такую же длинную колонну изможденных, обессилевших пленных красноармейцев в оборудованный на кирпичном заводе лагерь. И сравнила ту колонну со своей, в которой сейчас шла. Все было одинаково: так же взрыкивают такие же откормленные овчарки, так же отрывисто и хрипло кричат конвойные. Только там кричали: "Лос! Лос! Шнель! Шнеллер!", а здесь – "Подтянись! И Шире шаг!" И только там были мужчины, солдаты, а тут бабы в форменных тюремных грязно-серых с коричневыми полосами вдоль и поперек кофтах и юбках, в бушлатах и бахилах. И только там был юг, благодатная Полтавщина, где почти не бывает зимы, где небо днем голубое-голубое, а ночью низкое, черно-бархатное, а тут гонят на Колыму, в шестидесятиградусные морозы, полярную ночь и цингу.

Шли долго. Некоторые женщины, особенно пожилые были настолько обессилены и измождены долгим этапом, что падали как подкошенные. И их, умоляюще глядя на конвойных, поднимали и вели под руки, как под руки вели обессилевших и упавших красноармейцев там, на улице ее родного Хорола. От этого воспоминания холодок пробежал по спине Марины: а они одинаковые, эти охранники, только говорят по-разному.

Но вот потянуло острым запахом морских водорослей, йода и рыбной чешуи. Встречный ветер донес глухой рокот и ровное тяжелое дыхание океана.

В транзитном лагере, судя по всему, их поджидали. Женская и мужская зоны были разделены только колючей проволокой. И когда они вошли в лагерь к колючей проволоке со всех сторон сбежались обитатели мужского лагеря. Мужчины пылающими взглядами встречали и провожали проходившие мимо ряды, выкрикивая:

– Рязанские есть?

– З Полтавщины е?

– З Полтавщины, – крикнула идущая рядом с Мариной Ольга и помахала рукой. – Е з Опошни и з Хоролу.

– Проходи! Проходи! – прикрикнул охранник.

Но расспросы, несмотря на злой окрик, сыпались.

– Грузинок нет?

– Орловские есть?

– Да подойди, язви вас, котора-нибудь поближе, дай понюхать, забыл у чем баба пахнет.

– Я вот понюхаю, – огрызнулся конвойный, – штыка у меня понюхаешь.

– Понюхай у собаки под хвостом…

Весь день прошел в лихорадочной и бестолковой суетне и спешке: проходили медосмотр, где отделяли самых больных и слабых, гоняли в баню, строили и делали переклички. И все бегом, бегом, бегом. Вечером накормили горячим, дали по черпаку мутной жижицы из сои и выдали паек на дорогу: каждой по кирпичику черного хлеба и по одной сушеной воблинке, предупредив, что