Горькая рябина - Василий Дмитриевич Оглоблин

– Что знала?

– Да что тебя встречу. Есть на мне, Котик, грех. Оттолкнешь – уйду.

– Ладно. Если повешен, то ничего. С кем не бывает.

И замолчали надолго. Николай достал из шкафа бутылку "Зоненкюстен", налил полные фужеры.

– Давай выпьем за наше счастье.

– Давай, Котик. Не сердишься?

– Нет. Чего ж сердиться. Жизнь есть жизнь.

Чокнулись, выпили. Николай разделся. Лег в мягкую постель. Покрутил на палец льняные Лизины волосы, положив ее голову себе на грудь, приподнялся на локте и выключил торшер. А когда послышалось его ровное дыхание спящего человека, Лиза тихо отвернулась от него и окунулась в воспоминания.

И вспомнила Лиза, будто второй раз пережила ту свою первую хмельную и обидную любовь. Это случилось год назад. В половине второго на заводе завыла сирена. Алярм. Тревога. Воздушный налет. Все хлынули в бомбоубежище. А Коля схватил ее за руку и увлек за собой в раздевалку. Вскоре на город посыпались бомбы. Горело и рушилось все вокруг. Эссен обезумел от грохота и огня. Но на завод не упало ни одной бомбы: англичане и американцы не бомбили ни заводы, ни шахты, молотили только жилые кварталы огромного города. Там в тесной цеховой раздевалке в темном углу за гардеробами, оглохнув от взрывов и онемев от страха, и вкусила она впервые в жизни сладость первой любви и первой близости. Вышли из темного угла, когда прохрипел отбой воздушной тревоги и влились в хлынувшую из бомбоубежища толпу. Ядовито-горькой и до слез обидной показалась Лизе та словно украденная любовь и было в ней что-то стыдное, ужасное, скотское. И до сих пор при воспоминании о том знойном августовском полдне и той бомбежке у нее пылают огнем щеки и уши, и тошнота подступает к горлу. Хотела бы она навсегда вычеркнуть из памяти ту бомбежку, да бессильна поправить что-то, не в ее это власти. Через всю жизнь суждено ей, видно, пронести эту горькую память. Вот и сейчас, вспомнила и покраснела. И страх опять сковал тугим обручем душу: а вдруг объявится Коля, что тогда? И ждала она эту неожиданную встречу с тайной надеждой и трепетом ждала и боялась ее.

А через три дня в воскресенье Ия с раннего утра стучала ножом на кухне, крутила мясорубку, чистила судаков, жарила, парила, пекла, готовила закуски и салаты. Из кухни поплыл приятный и щекочущий дух жареного лука, вынятых из духовки рыбных пирогов и острый запах соусов. К двум часам начали собираться гости. Лиза не успеваля, широко улыбаясь, принимать букеты цветов и подарки. Офицеры пришли с такими же, как и Лиза военными женами. Некоторых Лиза знала еще по бараку в Эссене и воннскому сборному пункту. Наряженные в дорогие платья, с причудливыми прическами немецких парикмахеров, они весело и лукаво подмигивали Лизе, звонко целовали, поздравляли с законным браком. Из проигрывателя полилась быстрая и веселая немецкая музыка "Розе Мунде", "Донья Клара", "Ду, Марьянка". В немецком особняке запахло русским духом, запела неведомо какими ветрами занесенная на берега Эльбы Клавдия Шульженко. Пир был богатым и веселым. Были и "ура!" и "горько". После этого королевского бала Лизу стали называть женой майора Радченко.

Магдебургское лето, проведенное в пирах и увеселениях пролетело быстро и незаметно. С первых же дней "законного брака" Лиза почувствовала себя в каком-то неестественном положении. Николая она не любила и поняла, что никогда не сможет полюбить и ее мысли, ее тайные мечты все время улетали к другому Николаю.Ей стало скучно и тоскливо и ничто ее не радовало.

В ноябре майор Николай Радченко получил назначение в город Гродно, в проверочно-фильтрационный лагерь, куда к тому времени стали стекаться эшелоны с репатриированными со всей Европы.

Надо было пропустить через надежнейший фильтр 1249017 человек рядового состава, 185350 человек сержантского и 123464 человек офицеров и огромное количество остовцев.

Работа майору Радченко предстояла жаркая.

Глава

II

Самыми страшными, изматывающими физические и духовные силы, попирающими человеческое достоинство, подавляющими в каждом человеке личность были для Марины Калиновской и ее подруг по неволе этапы. На эшелон, формировавшийся во Владимире в лагеря Колымы она опоздали. И пошли по этапу, тем путем, которым исстари шли каторжане на Сахалин: из Владимирского централа в Пермский пересыльный лагерь, из Перми в Уфу, из Уфы в Курганскую тюрьму, из Курганской в Красноярскую, из Красноярской в Иркутскую и только из Иркутской тюрьмы в самом конце лета сорок пятого года попали на берег Тихого океана во Владивостокский транзитный лагерь.

Вести о победоносном окончании войны застали Марину и Ольгу Белолик в Курганской тюрьме. Марина, прибегая к различным хитростям и уловкам старалась не расставаться со своей бойкой и отчаянной подругой из Опошни и пока ей это удавалось. В камере, куда их втолкнули, было двести сорок человек. Почти половина женщин спала на голом каменном полу вповалку. Когда за спиной закрылась железная дверь, Ольга, смело шагнув в гущу женщин, выкрикнула своим звонким грудным голосом.

– Не слышу оркестра! Не вижу почетного караула! Хиба це порядок?

В камере засмеялись.

– Ково, ково она спрашиват? – донеслось из переднего угла.

– Спрашивает, почему почетного караула нет.

– А караул-от у нас, милашка, эвона где, на вышках, а почет-от эвон, у параши. Да поглянется ли? – и поперхнулась жиденьким смешком. – Проходите, проходите, не стесняйтесь, не в гости пришли, а в дом родной.

Марина невольно оглянулась на стоявшую в углу парашу, вокруг которой чернела и зловонила большая лужа из нечистот. Камера была большой, с двумя квадратными окнами с толстыми решетками. Перед стенами и посредине стояли двухэтажные деревянные нары. На нарах и в проходах между ними сидели и лекали в самых различных позах полуголые женщины, старые, молодые, совсем девчонки. Из двух открытых форточек из камеры как из предбанника жарко натопленной бани клубами залили облака пора. Воздух был тяжелым, волглым, проскользнувшие редкие лучи закатного солнца плавали в нем как серебристые паутины тенетника.

В тюрьмах ничему не удивляются и мгновенный интерес к вновь прибывшим так же быстро угас, как и вспыхнул. Все, забыв про них, занялись прерванным занятием.

Посредине камеры сидела пожилая голая женщина. Вместо грудей у нее прилипли к дряблому потному телу два пустых сморщенных мешочка. Положив к себе в колени голову молодой тоже полуголой девки, она расчесывала обломком гребешка густые спутавшиеся волосы и отделив прядь, искала и била с хрустом вшей. Делала она это так сосредоточенно словно совершала