Горькая рябина - Василий Дмитриевич Оглоблин

давнего. Напыжился как индок: "А скажите-ка, Павел Павлович, как вы докатились до такой веселой жизни, что предали родину я в плен сдались?" Это он меня спрашивает, а сам вместе со мной полгода валялся на глиняном полу в Хорольском лагере военнопленных да зуботычины и порции дубинок каждый день получал…

– Вы что-то путаете, молодой человек. Этого не может быть.

– К сожалению, ничего не путаю.

– Да?

– Да, ничего не путаю.

– А ну идемте со мной. Побеседуем.

Полковник махнул рукой ожидавшим его офицерам.

– Идите, товарищи, я задержусь. Важное дело.

Часовой-мальчишка в тесном коридорчике отдал честь и зачем-то подмигнул Дунину, ощерив рот в глуповатой улыбке.

– Садитесь. Откуда родом? Уж не москвич ли?

– Москвич.

– Где жил?

– На Малой Бронной.

– Совсем земляки. Итак, своей одиссеи в плену можете не касаться, об этом мы поговорим с вами завтра. А сейчас расскажите все, что вам известно о майоре Радченко. Я вас слушаю.

– Я попал в Хорольский лагерь военнопленных десятого июля сорок первого года. После тяжелого ранения под Минском мне успели сделать операцию в полевом медсанбате. Через неделю медсанбат был захвачен фашистами. Тяжелораненных постреляли, а тех, кто мог мало-мало передвигаться бросили в лагерь. Когда я прибыл в Хорол в оборудованный под лагерь кирпичный завод Радченко был уже там. Страшный был лагерь. Ежесуточно от ран, голода и истощения умирали десятки, сотни военнопленных. Мы с Радченко находились в одном большом сарае, валялись в вповалку на глинобитном полу. Жуткими ночами, когда в сарае со всех сторон раздавались хриплые стоны и бред умирающих, мы тесно прижавшись друг к другу разговаривали шепотом. По рассказам Радченко, как только началась война им, курсантам Харьковского летного военного училища окончившим первый год обучения и переведенным на второй курс присвоили звание младшего лейтенанта и разослали по частям командирами взводов. Он еще не успел доехать до своей части, не получив ни взвода, ни оружия, не побывав на минуты на фронте, оказался в плену.

– Где он попал в плен?

– Этого я не знаю. Он не говорил об этом.

– Так. Дальше.

– Так мы валялись в сарае до средины декабря. Нас почти не кормили: один раз в день давали черпак баланды из турнепса и зеленых листьев капусты. Я совсем доходил. Да и он тоже. Пятнадцатого или шестнадцатого декабря, точную дату уже запамятовал, весь лагерь выстроили на плацу. Я стоял в строю рядом с Радченко. К лагерным воротам из колючей проволоки подъехала легковая машина. Из нее вышел фашистский офицер. Он подошел к стоявшему на плацу лагерному начальству и несколько минут говорил о чем-то с помощником коменданта, комендантом и начальником полиции. Потом Борода, так все звали начальника полиции, по слухам нашего генерала, командира дивизии, громко выкрикнул фамилию Радченко. Он вышел из строя и подошел к начальству. минут пять они о чем-то горготали, о чем – нам было не слышно. Приехавший офицер выкинул руку и пошел вместе с Радченко к воротам, сели в машину и уехали. В тот день нас всех погрузили в вагоны и отправили в Дрогобыч, в тюрьму, а оттуда в Германию. С тех пор я не видел Радченко до сегодняшнего дня. Сегодня на допросе я его спросил, за какие заслуги его тогда освободил немецкий офицер, он заорал на меня, грозил арестовать. А потом понял, что хватил лишнего и уже миролюбиво сказал, мол, что поделаешь, у каждого своя судьба, у одного одна, у другого – другая.

– И все, что вы сейчас рассказали – правда? Ведь вы понимаете, что это такое, ведь тут для майора военным трибуналом пахнет.

– Правда, товарищ полковник, как-то, что сейчас день, а не ночь, как то, что за окном идет снег, а не дождь, какой мне резон наговаривать на своего бывшего товарища? Посудите сами. Я бы и не сказал никому об этом, если бы майор не наорал на меня. Обидно стало, товарищ полковник. Я прошел через такой ад, три раза бежал, сидел в штрафных лагерях, в немецких тюрьмах, в камере смертников, в концлагере, били как сидорову козу, но совесть моя чиста как сиротская слеза и орать на себя никому не позволял и не позволю. Лучше к стенке поставь и расстреляй, но не оскорбляй незаслуженно. Пусть майор опровергнет хоть одно мое слово.

– Да, ну ладно. Спасибо за информацию. Узнаю сорвиголову с Малой Бронной. Придете завтра в девять утра, и мы побеседуем. Расскажете мне о свое их злоключениях в плену. Можете быть свободны.

Проводив взглядом высокую и статную фигуру Лунина, полковник задумался. Оставить без последствий этот разговор он не мог, слишком серьезным было дело. Майора Радченко полковник почти не знал. Полтора месяца совместной работы в проверочно-фильтрационном пункте срок слишком малый, чтобы узнать человека. Это был исполнительный и прилежный офицер, службист до мозга костей. Был полковник наслышан и об его самодурстве, жестокости и презрении к людям, качество далеко не маловажное в их деле. Малообразованный, не блещущий умом, с грубыми манерами унтера он, однако, обладал острым нюхом и талантом сыщика. Это было, несомненно. Это выделяло его среди оперативных работников. Знал и о том, что майор был на высоком счету у начальства. Правда, он давно заметил, что особым рвением на службе и преданностью делу отличаются люди, у которых есть огрехи в биографии и какие-то не совсем ясные белые пятна, у кого, как говорят в народе, рыльце в пушку.

И подумав, решил пока не ставить в известность генерала и попробовать разобраться самому и затребовал личное дело Радченко.

Биография у майора простая, на полстранички из ученической тетради: средняя школа, комсомол, один курс летного военного училища, партизанский отряд, работа оперативником в органах безопасности. Но странно одно: пребывание в партизанском отряде Палехи в Мошногорье датируется июнем сорок первого года – декабрем сорок третьего, в то время, как Мошны и Черкассы оккупированы фашистами не в июне, а гораздо позднее. Тут явная осечка, просчет. С начала войны и до сорок второго года курсант Радченко находился в каком-то вакууме, в безвоздушном пространстве. И становится очевидным, что эти полгода Радченко был в лагере военнопленных. Это одно. А второе: действительно, за какие заслуги из лагеря его освобождает фашистский офицер?

Дело было слишком серьезное и полковник решил немедленно поставить в известность генерала. Соединили сразу.

– Что там у вас? – прохрипело в трубке.

Полковник подробно изложил суть дела.

– Вы с ума сошли? Этого еще недоставало. Со шпионами борются шпионы. Что у вас, полковник, за кадры?

– Это не мои кадры,