Горькая рябина - Василий Дмитриевич Оглоблин

Молчал, низко уронив голову. И действительно за что? Объяснить это следователю было очень трудно, почти невозможно, не будет же он уверять этого лейтенанта в том, что убитый им немецкий офицер был добрым, гуманным человеком, проявил милосердие и евангельскую любовь к ближнему, даже врагу. Все это в кабинете следователя на Лубянке выглядело бы смешно. И Радченко, запинаясь и спотыкаясь на каждой фразе, как ученик плохо выучивший заданный урок, рассматривая стены и потолок комнаты начал рассказывать о Марине, тетке Катерине, о своей матери Ганне и квартировавшем у Калиновских офицере из орсткомендатуры.

– Брось, Радченко, – прервал его следователь, – ты не бабушка, я не внучек. И сказки мне рассказывать не надо. Да и сказки-то бабушки рассказывают внуку перед сном, а теперь белый день. Давай ближе к делу. Кстати, вы упомянули о Марине Калиновской. Где она?

– Марина сидит. Отбывает срок.

– Где?

– Не знаю.

– Ее арестовали по вашему доносу?

– Да, по моему.

Следователь захохотал.

– Предатель изменницу предает. Змеиное гнездо изменников и предателей. У вас что земля такая плодородная на подлецов и предателей?

– И никого не предал, – тихо, сквозь зубы сказал Радченко, – да и Марина Калиновская не предательница, из ревности ее погубил, как и ее мужа. Это люди нашему пониманию недоступные.

– Хватит философствовать. Итак, будем считать установленным следствием, что младший лейтенант Красной армии Николай Степанович Радченко еще в сорок первом году, находясь в Хорольском лагере военнопленных, став на путь предательства и измены родине был завербован фашистской разведкой, втесался с ее помощью в Мошногорский партизанский отряд, вошел в доверие командира Палехи. Во время оккупации снабжал абвер ценными сведениями о партизанском движении, а после взятия советскими войсками украинского города Черкассы, а точнее с пятнадпатого декабря сорок третьего года проник при содействии командира партизанского отряда в органы госбезопасности и был резидентом фашистской разведки до разоблачения в декабре сорок пятого года. Итак, вопрос: назовите фамилию и звание своего непосредственного шефа в абвере или гестапо чьи задания вы выполняли.

Пока он излагал эту длинную версию Радченко невольно подумал о том, как они похожи, этот долговязый латыш словно его копирует: ведь и я точно также вел допросы. У всех нас по-видимому вырабатывается с годами штамп: закурить, подойти к окну, пустить облако дыма, фальшиво улыбнуться и выпустив когти, броситься на свою добычу как голодный тигр.

– Ничьих заданий я не выполнял. Никого я не знал и не знаю. Я честно выполнял свой долг, служил родине и партии верой и правдой. все, в чем меня обвиняют – дикий бред и вымысел.

– Не нравится мне это, Радченко. Ты начинаешь темнить, хитрить, лгать накручивать заячьи петли. Ведь сознаешься же во всем, сознаешься, никуда не денешься. И всех назовешь, и расскажешь, кому, когда и что передавал, кого предавал и продавал. Все выложишь после соответственной обработки тебя профессионалами. К чему все это – не понимаю. Говори лучше до того, как захрустят твои кости. Мне, право, жалко тебя, все же коллега был и молод еще. Не заставляй меня быть с тобой жестоким.

– Но я в самом деле ничего не знаю.

– А те, другие, которых допрашивал и следствие которых вел ты, коллега, знали то, в чем ты их обвинял? А? Вспомни-ка. Знали?

– Разрешите я закурю, – попросил Радченко.

– Курите, курите, – вежливо и даже любезно предложил следователь, протянув пачку "Казбека", – курите и подумайте. Хорошо подумайте. Впрочем, на сегодня, наверное, довольно. Я должен осмыслить и записать кое-какие ваши откровения, на память надеяться нельзя, из нее часто выскальзывают довольно ценные аргументы и факты. А у вас будет время все осмыслить. Условиями содержания довольны? – он вновь стал предельно вежливым, чувствуя, что жертва уже надломлена и вот-вот сломается, – жалоб нет?

– Нет. Все нормально. Камера теплая.

– Отдыхайте пока. А часа в два ночи я потревожу.

Он нажал на кнопку.

– Уведите.

Вернувшись в свою одиночную камеру с одним маленьким оконцем почти под потолком, совсем не дающем света, Радченко рухнул на койку, заложив на затылок руки и устремив неподвижный взгляд в потолок, задумался. Мысли, громоздясь в беспорядке одна на другую, путались, рвались как шелковые паутинки, он пытался соединить их, направить в определенное русло и не мог. Ясно было одно, что он погиб, что он никогда не сможет вразумительно ответить этому хитрому и коварному латышу на этот дьявольский вопрос: за какие заслуги он был освобожден из лагеря военнопленных, ведь он-то знал, что из пяти с лишним миллионов русских солдат и командиров, взятых фашистами в плен, ни один человек не был освобожден. На один, кроме него. Даже сын Сталина Яков Джугашвилли. А не ответив на этот вопрос он был абсолютно бессилен оградить себя от многих и многих обвинений, которые обязательно будут ему предъявлены. А латыш не обделен фантазией и черт знает какой еще бред не взбредет ему в голову. И он стал мучительно думать над тем, где, когда и какую он совершил непростительную ошибку, за что пришла расплата. До этого у него таких мыслей никогда не возникало. Совесть его молчала. Сн серьезно считал всю свою жизнь правильной, без каких-либо огрехов и изъянов и наказание считал несправедливой ошибкой. И только сейчас, лежа на жесткой тюремной койке в одиночной камере лубянки, он совсем по-иному взглянул на прожитые годы и, странное дело, то, что раньше он считал своими заслугами и своим подвигом в полумраке камеры обертывалось преступлением, подлостью и изменой самому себе. Только сейчас он стал припоминать услышанные когда-то, где-то от старших, от бабушки прописные истины земного бытия: кто за добро воздает злом от дома того не отойдет зло, что не делай никому зла и оно тебя не постигнет, что тем же судом, каким судишь другого осуждаешь себя, что погибели и падению предшествуют гордыня и надменность.

"А я, – думал он, кусая губы, – разве я не был надменным и гордым, разве я не презирал людей, разве не делал им зла? Я убил человека, который сделал мне добро. А сколько невинных я осудил на страдания ради своей личной выгоды? Почему же я не помнил этого и не нес это в душе?"

Многое вспомнил Радченко: и умоляющие глаза старой полячки, когда он выгребал из ее ларчика золотые кресты и кольца, старинные массивные броши и золотые цепочки. Старуха плакала и умоляла: не можно, пан, это семейные реликвии, это память предков, это от прабабушки и бабушки, это свято. А он, скаля зубы, загребал все в свои бездонные карманы. Вспомнил и пылающий огненный взгляд