Горькая рябина - Василий Дмитриевич Оглоблин

за их кропотливой и тяжелой работой. Подойдет к израненной в войну сосне с сухой с опавшей корой вершиной – смотрит, как дятел упрямо и терпеливо долбит длинным клювом сухой как кость ствол. Наблюдает и думает: "Трудно достается ему, бедному какая-то личинка или червячок на обед. А долбит пока не добьется своего. Вот у кого надо мне учиться терпению". И тут же встает перед глазами бабуся. "И бабусе тяжко достается кусок хлеба, а трудится не разгибая спины…"

Пережили Катерина и Кастусик, сами не заметили, как, тяжелый голодный сорок седьмой год, когда самой торной дорогой была дорога к сельскому погосту, привольно раскидавшему свои кресты на веселом и солнечном угоре под лесом. Много добавилось в том году к черным покосившимся крестам поросшим рыжим мхом новых изжелта-белых, ослепительно сверкающих на солнце, пахнущих сосновой смолкой, и белые вышитые рушники, повязанные на кресты по старинному обычаю, трепыхались словно белые флаги. А вечером, в загустившихся сумерках казалось Кастусю, что то не рушники на крестах, а умершие от голода селяне протянули к селу, к оставшимся в живых свои иссиня-бледные руки, прося Христа ради шматок хлеба. Пережили Калиновские и эту лихую годину. И уже прочно обжились на новом месте: держат поросеночка, козу и десяток кроликов. Свое молочко, свое мясо. И огородинка вся своя: и картошечка, и помидорчики с огурчиками, и капуста, и цибулинка.

К шести годам стараниями бабушки научился Кастусь читать, ему в новизну, а бабушке в радость, ведь она начинала свою жизнь учительницей в сельской школе. С тех пор пристрастился Кастусь к чтению и все свободное время не разлучался с книгой. Особенно увлекся он чтением Евангелия, подаренного ему отцом Дионисием, священником сельского прихода в Думанцах, куда сходили они с бубушкой на пасху весной этого года. На всю жизнь осталось в памяти Кастуся это путешествие, первое в жизни.

Вышли в субботу на восходе солнца. Огромный огненный шар только-только поднялся над землей на вершок и брызнул на степь ослепительно яркими лучами. И ожила степь, засверкала, заулыбалась. Дубовая роща встретила голубым дымком и разноголосым птичьим пеньем. Кого только не услышишь в весеннем светло-зеленом лиственном лесу, тут и заливистые выкрики зяблика, нежная песенка пеночки и вдохнованный сильный голос дрозда. Весь апрельский лес в песнях. Поют коньки и славки, мухоловки и горихвостки, синицы и малиновки. Настойчивой бодрой трелью зовет какого-то Витю чечевица.

– Вить-Вить- Витя, Витя!

Дивной музыкой провожала Катерину и Кастуся роща. И долго доносились до их слуха пленительные вздохи кукушки. Во все глаза смотрел вокруг себя Кастусь и в душе у него тоже начинала звучать песня радости и восторга.

Но вот дубовая роща отстала, подернулась голубым маревом и взору открылась необозримая весенняя степь. По обе стороны полевой дороги выстроились и растянулись цепочкой стройные тополя, распространяя на всю степь бальзамический запах раскрывшихся почек, по сторонам зазеленели тучные луга и поляны, где дружно пошла в рост трава, тут и там засияли синие пролески и красочные листья журавельника. Обочины были щедро усыпаны золотистыми головками одуванчиков и стыдливыми цветками чистотела, а полянки были густо покрыты роскошным ковром голубых незабудок.

Но отстали от путников запашные луга и цветастые поляны. По обе стороны дороги пошли хлебные поля. Озимое жито уже погнало трубку и в его густом ковре уже прячется перепел, прося неведомо у кого пить-попить. Шаловливый понизовый ветерок гнал по полю легкую волну и Кастусю казалось, что это не жито, а ласковое теплое море и не малиновый звон жаворонка льется с голубого неба, а звенит хрустальным звоном веселый морской прибой.

Простор. Обилие света и красок. Теплынь. Веселая земля и веселое небо.

– Бабусенька, как хорошо на земле, как весело, – восхищался Кастусь, – правда же, Бабуся?

– Правда, внучек. Благодать божья на земле, гляди – не наглядишься, дыши – не надышиться. Только жизнь невеселая, горькая как полынь перестоялая.

– А отчего так, бабуся?

– А Бог его знает, внучек. Не умею я объяснить тебе этого, знаю только, что во всем сами люди виноваты, неправедно живут, не по правде, а по лжи. Зло гуляет по миру как холодный осенний ветер.

Шли ходко. Пройдут верст пять-шесть, присядут под придорожным дубом, отдохнут, попьют водицы, пожуют хлеба, подремлют на солнце и опять шагают по веселой земле под веселым небом. Прошли по пустынной улице ка кой-то деревеньки, пересекли железную дорогу. Кастусь впервые в своей жизни увидел стремительно, с грохотом и ветерком промчавшийся мимо поезд. Он успел прочитать на табличке загона "Москва – Одесса". В окна выглядывало множество людей. Многие махали им руками. Помахал и Кастусь.

– Бабуся, а куда они все едут?

– А Бог их знает. Каждый едет по своему делу.

И проводив взглядом скрывшийся в голубой дымке поезд, Кастусь впервые понял, как велик, должно быть, окружающий мир и он только малая песчинка в огромной песчаной пустыне, как какая-нибудь букашка или козявка в сосновом бору. И он впервые испытал чувство беспричинного страха: ведь кто-то большой и злой может наступить и раздавить.

Ноги у Кастусика стали гудеть, но он не подавал вида, бодро вышагивал рядом с бабушкой, только спросил.

– Далеко ли еще, бабуся?

– Помнится мне, что уже близко. Утомился, соколик мой?

– Нет, не утомился. Быстрее хочется в церковь.

– Скоро, скоро будем в церкви.

Они вошли в село Думанцы в ту самую пору, когда в сгустившихся вечерних сумерках раздались тихие удары перковного колокола и к церкви со всех концов села потянулись группами и в одиночку селяне, чтобы провести эту священную ночь в храме на пасхальном богослужении дивно-торжественной красоты и встретить в молитве светоносный день Воскресения Христова.

Словно дивный волшебный сон прошла для Кастуся эта пасхальная ночь в сельском храме. Они отстояли со свечами в руках всенощную, прошли вместе со всеми за плащаницей вокруг церкви. Кастуся поразило обилие ярких мигающих звезд на низком черно-бархатном небе над самым куполом церкви, ему казалось, что стоит протянуть руку, и он коснется звезды. От восторга и радости этого нового открытия у него спирало дыхание. Усердно молились на утрене и литургии – веселом радостном пении тропарей и кондаков, славящих победу Христа над адом и смертью. А когда началось всеобщее христосование, и Катерина и Кастусь и сами христосовались с незнакомыми людьми и вышли из храма умиротворенные и просветленные. Лица их светились тихой светлой радостью, словно не было тридцати верст пути, усталости и бессонной ночи. Прихожане расходились по хатам, а Катерина и Кастусь присели на паперти, ожидая выхода отца Дионисия. Солнцe