Горькая рябина - Василий Дмитриевич Оглоблин

уже накал больше половины лантуха, когда заслышал дробный стук копыт. Распрямился и увидел, что по лесной дороге с кордона ехал на вороном жеребчике уже знакомый ему большой начальник. Завидев на зеленой луговинке жавшего траву хлопца, квадратный дядька в соломенном брыле попридержал вороного.

– Здорово, хлопчик.

– Здравствуйте, – ответил Кастусь, подняв руку с серпом ко лбу, как это делают все жнецы.

– Травку косишь?

– Эге ж, травку. Только не кошу, а жну. Косят косой, а у меня серп.

– Бачь, який розумный, – удивился Охрим Нефедович, – а и то правда, жнешь, а не косишь. А для чего тебе трава понадобилась?

– Кроликам.

– Кроликов держишь?

– Держим. Десяток.

– А ведь траву ни косить, ни жать нельзя. Запрещено.

– Это почему? – удивился Кастусь. – Кто мог запретить?

– Потому, что трава казенная. Государственная.

– И вовсе она не государственная. Трава божья.

– Божья? Это кто тебе сказал?

– Бабуся.

– Откуда взяла твоя бабуся, что трава божья? Я этого ни в одном законе не читал. Она что у тебя верующая?

– Да, верующая.

– А ты?

– И я верующий.

– Ты бачь. И перекреститься можешь?

– Могу.

– А ну, перекрестись.

Кастусь перекрестился.

– И в церковь ходишь?

– А где она церковь-то? Далеко. Аж в Думанцах.

– Откуда ты знаешь, что в Думанцах? Разве был?

– Был. На пасху.

– Ты гляди, что в районе робится, в церковь люди ходят, шкуру спущу с отдела пропаганды. Что и молитвы знаешь?

– Знаю.

– А ну, прочитай молитву. А я послухаю.

Кастусь зажмурил глаза и затянул речитативом:

– Отче наш, иже еси на небесах, да святится имя твое, да приидет царствие твое да будет воля твоя на земли и на небеси. Хлеб наш насущный даждь нам днесь и остави нам грехи наша…

– Годи, годи. А твою бабусю як звуть? Катериной?

– Катериной.

– Хата пид самым лисом?

– Так. Под самым лесом. Вон наша хата.

– А тебя зовут Кастусем?

– Так. Кастусем. А я вас помню, вы у нас были. Я не вас запомнил, а жеребчика вашего, красивый конек.

– Ну, спасибо на добром слове, меня не запомнил, а жеребчика. Жеребчик красивый. Ну раз ты Кастусь, Катеринин внук, получай от дяди гостинца.

Он достал из кармана бумажник, вытянул двумя пальцами рубль и протянул его Кастусю.

– Дерки. Купишь себе в крамнице конфет.

– Я не возьму. Бабуся мне всегда говорит, чтобы я никогда ничего чужого не брал.

– Чудак человек. Ведь то твоя бабуся имела в виду, чтобы ты не воровал. Ты же не воруешь, а тебе дают.

– Все равно не возьму.

И отвернулся, разглядывая кору на древней сосне с глубокими шрамами от осколков и думая, что сосне, наверное, все еще больно от таких больших ран.

– Бачь який. Весь в бабку. И пику отвернул. Ну, ну, а я хотел подружиться с тобой, в гости к тебе приехать, а ты вон який гордый. Сироты такими гордыми не бывают.

– Я не сирота. У меня бабуся есть. Дяденька, а скажите лучше мне почему маленькая золотистая букашка с крылышками называется божьей коровкой? Она что молоко боженьке дает?

– Вот этого, братец, я не скажу. В "Кратком курсе" об этом нет ни слова.

– А червяк почему называется дождевым? Что он дождь приносит?

– Ну, братец, и вопросы у тебя, голова от них идет кругом. Который тебе годик идет?

– Осенью восемь будет.

– В школу еще не ходишь?

– Осенью пойду.

– Вот видишь, всего восемь лет и в школу еще не ходишь, а вопросы – мозги сломаешь.

– Ну ладно, если не знаете, то поезжайте с богом своей дорогой, мне еще травку жать надо. Вы входите широкими вратами.

– Что, что ты там бормочешь? Какие еще врата?

– А, это я строчку повторяю. Стихотворение учу.

– А, ну учи, учи стихотворение. Так в гости-то не приглашаешь?

– Не приглашаю. не могу. Я не хозяин. Есть хозяйка, бабуся.

– Жлоб ты такой же как твоя бабуся. Ну, бывай.

Сердюк прыгнул в бричку, огрел вороного по холке плеткой и скрылся в облаке серой взвихрившейся пыли.

– Входите, входите широкими вратами, они ведут в погибель, а я буду входить тесными, узким путем, ведущим в жизнь.

Кастусь склонился и усердно начал жать траву и набивать мешок. И вдруг вспомнил, что думанский батюшка отказался отслужить панихиду по убиенной рабе божией Марине, как ни упрашивала его бабуся, мол, нельзя служить панихиду по живому человеку. И прав батюшка. Мамка моя жива. Я верю в это. И пусть отец Дионисий поминает ее за здравие, а не за упокой. просто моя мамка идет тесными вратами.

С этими мыслями Кастусь нажал полный мешок травы, вскинул его на плечо и весело зашагал домой, кормить кроликов, напевая себе под нос: я буду входить тесными вратами.

Глава

IX

Первого марта в первый календарный день весны, а она расходится с колымской почти на четыре месяца, молодой вохровец Геннадий Волков гнал с лесоповала в больницу центральной зоны лагеря в Эльгене трех заключенных женщин. Двое были с сильными обморожениями конечностей, с забинтованными серыми бинтами кистями рук и еле-еле шкандыбающими по убродной пороге, третьей была Ольга Белолик с переломом руки.

Вохровец Волков полгода назад отслужил кадровую службу в армии во Владивостоке и не поехал домой в деревню под Липецком, а махнул на Колыму за длинным рублем. В отличии от своих угрюмых и свирепых товарищей-вохровцев, бесчеловечных и злых, жестокосердых и тупоумых это был малый веселого нрава, озорновато-шутливый, балагур и охальник, большой охотник до прекрасного пола. Особенно неодолимо влекло его любвеобильное сердце к волоокой и чернобровой, красивой и бойкой на язык хохлушке Ольге. Он открыто симпатизировал ей, делал всевозможные поблажки, пытаясь мягкостью обращения и постоянным вниманием добиться расположения полтавщанки.

И вот сейчас, конвоируя ее в Эльген, шагая рядом с ней за двумя хромоногими женщинами, посматривая сбоку на ее красиво изогнутую бровь и разрумянившееся на морозе лицо, думал:

"И на кой черт навязали еще и этих, обмороженных, гнал бы я одну Ольгу, то поладили бы мы сней и такое дельце обтяпали, что и самого полковника Уткина, начальника всех лагерных начальников завидки бы взяли. Бабенка – огонь. "Тикай, чого тоби треба?" – мысленно передразнивал он Ольгу, – знаем, чого треба. Ух, так бы и сшамал без хлеба, без соли, до чего же аппетитная бабенка. Надо же угодиться такой завлекательной, такой медово-сладкой…"

– Устала, Оля? – заглядывая ей в глаза, спрашивал он. – Может передохнуть охота? Можем привал объявить.

– Не треба, – скосив на него свои влажные глаза, отвечала Ольга, – треба идтить.

– Уже недалече. Скоро в Эльгене будем.