Горькая рябина - Василий Дмитриевич Оглоблин

– Куда пошлют. Мы народ подневольный.

– Просись к нам. Ждать буду.

– Так уж и ждать будешь. Ух, и блудник же ты, Генка, – бросила Ольга на него быстрый взгляд и отшатнулась в сторону, – льнешь к бабам как банный лист.

– Не к бабам, а к одной тебе, моя тавлиночка.

– Чего, чего? Яка це ще тавлиночка?

– Так в наших краях зазнобушку свою зовут.

– Дурень, та я к тоби майже маты.

– На десять девок не променял бы.

– Тише. Услышат. И так бо зна що балакають…

“И що воны уси во мне бачать? – думала Ольга, – жинке вже пид сорок, а воны льнуть як лопухи до овечьего хвосту.”

Было тихо. Полное безветрие. И мороз по здешним меркам самый малый, градусов под тридцать. Женщины шли впереступь, цепляя нога за ногу. Геннадий, довольный тем, что идет рядом с Ольгой и может даже обнять ее за талию, не подгонял. Идти оставалось немного. Вот-вот должны вынырнуть из белесого мрака сторожевые вышки зоны и скелеты запурженных эльгинских бараков и в нос шибанет лагерным зловонием.

– Есть, Оленька, не хочешь? У меня горбушка хлеба есть и кусок вареной оленины.

– Байдуже. У меня желудок к оленине непривычный.

– Ти не стесняйся, если проголодалась, то давай пожуем втихаря.

– Не треба, Гена. Уж если жевать, то всем, а на всех у тебя нехватит.

– Ну, как знаешь, я хотел тебя подкормить малость, голодная же…

И вдруг по снежной равнине сначала прополз надсадный тяжелый вздох, за ним из-за сопок словно исполинские змеи поползли, причудливо извиваясь, огромные снежные смерчи. Небо мгновенно смешалось с землей, шквальный ветер, налетая порывами, сбивал с ног, с головой засыпал колючим секущим снегом. Закружалась, завила на тысячи голосов, захороводила сатанинская магаданская метель.

– Бабоньки, беда! – задыхаясь, прохрипел вохровец, – ройте скореича норы, зарывайтесь в снег, авось пересидим. Суки метеорологи: ясно, без существенных осадков, ветра нет. Ни хрена собачьего не понимают они в погоде. Ляпают наобум, что в башку дурную взбредет. Ветра нет, суки!

– Девки, а ведь мы погибли. Ково мы нароем обмороженными руками?

– Как-нибудь, как-нибудь, бабоньки, одно спасение – в снег зарыться, а так – заживо похоронит. Хиуз проклятый прорвался из-за сопок с океана. Бывал я в таких переделках. Доводилось. Хиуз – это смерть.

Женщины упали на колени, рыли твердый слежавшийся наст локтями, стонали от боли, выли в голос, проклинали злую долюшку и весь, весь белый свет. И словно онемели, замерли. Сквозь дикий вой метели явственно прорвался леденящий душу протяжный волчий вой.

– Девоньки, волки!

– Бабоньки, молитесь, смертынька наша пришла…

– О, Боже мой! мать пресвятая Богородица! Без покаяния, без молитвы.

– Свят! Свят! Свят!

Через минуту вой доносился уже со всех строн. Уже ни у кого не было сомнения в том, что это не поблазнилось, не показалось, а большая стая волков, обнаружив идущих, брала их в кольцо и вот-вот нападет.

– Гена! Волки! Стреляй! – крикнула охраннику не своим голосом Ольга. – Разорвут на шматочки.

Нет на земле страшнее и лютее зверя, чем колымский мартовский волк. Перемераций и изголодавшийся за долгую северную заму с шестидесятиградусными морозами и лютыми метелями, колымский волк был обезумевшим, дико отчаянным, шел напролом под пули и на огонь, и нет на земле силы, которая остановила бы его или испугала.

Женщины сбились как овцы в кучу, воздели руки к небу, прося защиты, шептали молитвы. Волки наседали со всех сторон. Геннадий успел выстрелить только один раз и то промахнулся. Огромный волк прыгнул ему на спину, рванул загривок. В небо взметнулся пронзительный душераздирающий женский вопль и упал, заглушенный воем и свистом метели. Большая волчья стая с волчьей жадностью, с рычанием вырывая друг у друга окровавленные куски, быстро сожрала все, что можно было сожрать, обглодала кости, покружилась вокруг, обнюхивая и слизывая окровавленный снег и сыто скаля пасти, прилегла, вытянув лапы. Матерый волк, обнюхав торчавший из сугроба ствол карабина, счакал зубами, отскочил и пошел наметом в сторону сопок. За ним лавиной распласталась по снежной равнине вся стая. От трех женщин и вохровца остались на истоптанном снегу вклочья изодранные бушлаты, сапоги и шапки да четыре забинтованных грубыми серыми бинтами кисти женских рук. Гнилое мясо не жрут даже волки.

Бешеная пурга, принесенная прорвавшимся через сопки хиузом, так же внезапно утихла, как и началась. Дымились высокие снежные наметы. По низкому небу плыли лохмотья истощившихся туч. По земле, извиваясь змейками, лениво ползла позёмка. Снежная равнина приняла опять свой прежний унылый плоский вид, где не на чем остановиться глазу.

Через три дня начальство, встревоженное долгим отсутствием в зоне вохровца Волкова и узнав, что в Эльгене ни он, ни конвоируемые им женщины не появлялись, отправило на поиски группу охранников из трех человек. Дорога в Эльген была одна.

– Пустое, братцы, дело. Похоронила нашего Гену метель – матушка, – бурчал старший охранник, идя путем, каким гнал Волков в больницу трех женщин.

– Метель была – не приведи господи. Я тут пятый год, а такой не видывал. Светопреставленье…

В двух верстах от Эльгена охранники обнаружили торчавшие из снежных намётов обглоданные кости, в клочья изодранную одежду и черный зрачок выглядывающего из сугроба дула карабина. Снег вокруг был истоптан множеством волчьих следов и пропитан замерзшей кровью.

– Паря, гляко-сь, а Генку-то волки, язви их в печенки, слопали.

– И взаправду слопали.

– Гля, гля, гля, кровиша.

– Потрапезничали серые. Разговелись человечинкой.

– И кости все обглодали.

То, что вместе с Генкой волки слопали трех женщин их не тревожило, ведь зэки за людей не считались.

– Гля, гля, лапа женская.

– Гонит голод и волка из колка.

– Оказия. Славный был парень, весельчак и балагур, – очищая от снега карабин погибшего, пробасил бородатый пожилой вохровец, – и зла в ём к людям не было, любили его зэки. Особливо зэчки. Ну, что ж, пошли назад, судьба, знать, его такая.

Весть о страшной гибели Ольги донеслась до Марины, работавшей в то время медсестрой в Эльгенской больнице через три дня, четвертого марта. Ее принесли вновь прибывшие с лесоповала больные. Острой болью отозвалась она в ее сердце.

"Милая, милая Ольга, – думала Марина, вернувшись в конце дня в свой барак и лежа на нарах, – как она мечтала все перенести, все стерпеть, преодолеть, выдюжить в этом аду и повидать хоть на закате жизни свой хуторок, свою Опошню на восходе солнца в венке цветущих вишневых садочков, посидеть на бархатном берегу очарованной мечтательной Ворскли, полюбоваться плакучими ивами, обмывающими в ее задумчивых водах дневной зной со своих изумрудных кос, полежать, закинув