Горькая рябина - Василий Дмитриевич Оглоблин

молодостью, красотой и телом. На это пойти она не могла. Лучше смерть. И она несколько раз была почти в ее холодных объятиях и не погибла только потому, что и на Колыме к ее великому удивлению, было много добрых, сострадательных и бескорыстных людей и была как нигде велика сила лагерного братства. В людях, попавших в не человеческие условия существования, просыпался, как это ни странно, человек с его изначальным, данным самой природой инстинктом самосохранения, просыпались евангельская любовь к ближнему, сострадание и милосердие. Марина убедилась в полной правоте запавших в душу слов святого апостола Павла, впервые услышанных на нарах Курганской тюрьмы из уст замечательной русской женщины Авдотьи Яковлевны, осужденной за веру: "Любовь долго терпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине, все покрывает, всему верит, все переносит…"

Переломным для Марины стал сорок девятый год, когда она на грани гибели попала в поле зрения профессора Шафранского. Он не только спас ее от смерти, но пробудил в ней угасающую веру в людей, жажду жизни и деятельности. Она с присущей ей страстью и энергией принялась под руководством профессора за самообразование и жизнь для нее обрела смысл. Теперь книга, учебник, справочники стали ее постоянными спутниками особенно в ночные дежурства и все узнанное, изученное тут же закреплялось богатой практикой. С преступным миром, с уголовниками она почти не соприкасалась, видела этот мир на расстоянии. И в больнице, и в бараке, где она жила, большинство было из этого уголовного мира, но в зоне они были, как правило, смирненькими как овечки. В мужской зоне время от времени вспыхивала поножовщина, но она жестоко подавлялась.

Внешне Марина почти не изменилась. Не постарела, не поседела. Ее яркая красота не поблекла, только как-то потускнела, как тускнеет со временем медальон из червоного золота, оставаясь по-прежнему золотом. Взгляд ее стал печально-строгим, да и вся она приняла строгое выражение. Строгим стало все: каждое движение головы, ее величавая походка, каждый, взгляд, каждое сказанное слово.

Марина одела поверх грубой лагерной формы белоснежный халат с вышитыми на нагрудном кармане вензелем "МК", такой же белоснежный накрахмаленный колпак и стала совсем прежней Мариной. Только большие черные глаза не излучали как прежде лучезарный свет, а были болезненно-печальными. Приняла дежурство у своей подруги и соседки по нарам в бараке Нелли Васильевны Дубровской, сорокалетней полной дамы с серыми с поволокой глазами, с пепельно-дымчатыми пышными волосами и начала крутиться как белка в колесе: заполнять температурные листы, делать уколы и перевязки послеоперационным, раздавать утренние лекарства, разносить лежачим завтрак. Молодая девушка-санитарка Зося из западных украинок едва успевала как тень следовать за ней из палаты в палату и выполнять ее короткие отрывистые указания.

В тринадцатой палате, помня слова профессора, Марина задержалась дольше обычного. Присела на табуретку к кровати бледного, совсем еще молодого человека, нащупала пульс, спросила ласково.

– Как чувствуете себя?

– Гроб из тамбура, кажется, уже убрали, – вымученно улыбнулся больной слышал ночью санитары стучали чем-то.

– Его там и не было. Не сочиняйте. Вы будете еще долго-долго жить. Вся жизнь впереди.

– Здесь долго не живут, сестрица.

– А вы постарайтесь. Вы же так молоды и еще не жили. А ну, ложитесь на бок, сделаем перевязку. Зося, бинты.

– Сестрица, я тут дыру нащупываю. Что это?

– Где вы нашли дыру?

– А вот тут, на боку.

– А как же вы думали попасть к вашему легкому? Без дыры? Удалили два

ребра. Без них можно прожить.

– Когда дышу, то там колет.

– Колет, значит заживает. не разговаривайте.

Сделав перевязку, Марина посидела минуту и поднялась.

– Сестричка, посидите еще со мной, – умоляюще посмотрев на Марину грустными голубыми глазами, попросил больной.

– Некогда, Борис Владимирович, работы много. А, впрочем, посижу. Зося обойдите палаты и заполните температурные листы.

– Спасибо, милая. Зовите меня просто Борей, мне так приятнее.

– Хорошо, Боря. Сталин умер. Вы, знаете?

– Нет, не знал. Когда?

– Пятого марта. На своей даче в Кунцево. Объявлен траур. Слышите музыку? Моцарт. Реквием.

– Не опечален, – безразлично сказал Борис.

– Не любили его? – улыбнулась Марина.

– Кто же любит тиранов и палачей? Их ненавидят, презирают и проклинают.

– Вы за что отбываете?

– За инакомыслие. И еще за стихи. А вы?

– Я? – Марина замялась, – за измену родине. А если точнее – то за любовь. Полюбила чужеземца.

Долго молчали.

– Он жив? – тихо спросил Борис.

– Кто? – не поняла Марина.

– Ну, ваш любимый.

– Нет. Он погиб. Еще в декабре сорок третьего года.

– В бою?

– Да, в бою.

– А вас сюда?

– Да, Меня сюда.

– Надолго?

– Двадцать пять лет. Как вы думаете, за любовь будет амнистия?

– За любовь? Вряд ли. Большая вселенская любовь – очень опасное для большевиков действо. Там, где она процветает – нет места насилию, ненависти, злу, распрям и крови. А вся идеология коммунизма сцементирована насилием и всеобщим безлюбием.

– Да, мыслите вы оригинально. Инакомыслие – налицо. А стихи? Как можно наказывать за стихи? Ведь поэзия – это исповедь, это молитва души.

– Так же, как и за любовь. Ведь любовь тоже наивысшее проявление человеческого интеллекта, тоже молитва сердца.

– Почитайте мне стихи, за которые дают каторгу.

– Х-м-м, нельзя, сестрица. Если бы мы были наедине. Здесь много ушей.

– Ну, самое, самое безобидное. О любви.

– О любви можно. Слушайте.

И Борис прочитал почти шепотом.

В любви мы часто так несовершенны,

Не ангел правит чувствами, а бес.

На женщину не смотрим так блаженно,

Как на подарок, посланный с небес.

А у любви большой отвесны стены

И высока она как Эверест.

Любовь имеет жертвенный оттенок -

Через него просвечивает крест.

Марина задумалась. Спросила тихо.

– Неужели большая любовь всегда трагична?

– Да, сестричка, почти всегда.

– Счастливый вы, Боря, человек, поэт, вестник божий.

Борис грустно улыбнулся.

– Нет, милая сестричка, Поэты не бывают счастливыми. У вестников божьих трагичные судьбы. Я не знаю ни одного счастливого русского поэта. Их убивают на дуэли, их вешают, их расстреливают, они п дыхают с голода, их гноят на каторге. Счастливыми бывают не поэты, а сочинители-графоманы, рифмоплеты. Эти умеют лгать, приспосабливаться, пресмыкаться, торговать своей совестью, эти, хмельные от славы и увенчанные наградами и почестями, действительно счастливые. Только это не поэты. Есть у меня об этом четыре строки.

Лауреатами поэты не бывают.

Удел поэтов – пить смертельный яд.

Поэтов чаще просто убивают

Или годами медленно гноят.

А мой путь краток. Поэты все немного пророки. И я знаю, что мой путь оборвется здесь, на Колыме. И никто даже