Горькая рябина - Василий Дмитриевич Оглоблин

хвасталась что ее Коленька не на передовой, не в окопах, а в СМЕРШе, наводит порядок на освобожденных, территориях, очищает их от предателей, старост, полицаев, всех, кто запятнал себя связями с фашистами. А как он попал сюда – не знаю. Вероятно, дознались, что в сорок первом году он сидел в Хорольском лагере военнопленных. Его освободил из лагеря мой муж. Нехороший, подлый человек. Вот и поплатился за все.

– Это, Марина Николаевна, вечный закон жизни. В Бытие сказано: "Кто прольет кровь человеческую, того кровь прольется рукою человека". Что заслужил своей подленькой жизнью то и получил. Извините, что я потревожил вас. Не знал, что это будет для вас неприятно и растревожит вашу память. Простите. А матери сообщат и без вас. Хотите взглянуть на его дело?

– Хочу.

– Идемте ко мне. Вот оно, на столе. Так, так. Год рождения 1919, украинец. Бывший майор госбезопасности. Арестован в декабре сорок пятого в городе Гродно. Осужден Военной коллегией Верховного суда по статье шестьдесят четыре, приговорен к расстрелу. Помилован. Расстрел заменен двадцатьюпятью годами в лагерях строгого режима. На Колыме с февраля сорок седьмого. Н-да, палачи не милуют и своих подручных.

С тяжелой думой о неисповедимости земных путей возвращалась Марина в тот день в барак. Зла на Николая Радченко не было в ее сердце, ей было жалко его, собирался стереть ее, Марину, в порошок, а стер сам себя, а она пока живет и здравствует, и кто знает, может быть доживет до того счастливого дня, когда покинет зону и вдохнет полной грудью воздуха свободы. Кто знает. Вести с Большой земли доносились тревожные и смутные. "Вдоску свойского мужика" Берию расстреляли. Портреты "спасителя" немедленно исчезли. Начальство было мрачным, злым, с кислыми лицами, словно проглотили тухлое яйцо. Но пророческие предсказания зэков сбылись. Берия отпустил на свободу уголовников. Воры-рецидивисты, бандиты, грабители, убийцы и авантюристы всех сортов с плясками вприсядку, с ласкающей начальству слух патриотической песенкой "Я живу близ Охотского моря, где кончается Дальний Восток, я живу без нужды и без горя, строю новый стране городок" шли за ворота зоны, подбрасывая высоко в мутное небо арестантские шапки. Марина стояла у окна, кусала губы, провожала печальным взглядом эту беснующуюся орду и горько думала: «Любовь – самое опасное преступление в советском социалистическом обществе, страшнее убийства, грабежа, разбойного нападения, воровства, ведь фундаментом этого общества служат насилие, ложь, ненависть и зло, а на любовь…»

Александр Леопольдович подошел к окну, встал рядом.

– Наблюдаете вавилонское столпотворение? Вот уж погуляет кобылка на радостях, потешит душеньку свою поганую. Не завидуйте, Марина Николаевна. Нечему завидовать. Они скоро опять все будут здесь.

– Какая несправедливость! Ужасно!

– А вы что, хотели дождаться от большевиков справедливости? Наивное ожидание.

И действительно, скоро в зону стали просачиваться слухи о шалостях на дорогах, в Ягодном, Магадане и в поселках начались грабежи, разбойные нападения и убийства. Командование Севлага поспешило выдворить с Колымы всех амнистированных на Большую Землю. Велика Россия, велик Союз, растекутся, рассосутся по далям и весям, чтобы через малое время опять собраться на Колыме, ставшей для большинства отпетых урок родной землей, где живется "без нужды и без горя".

Амнистия прошла. Ждать было нечего. Надо было "домолачивать" свой срок. И потекли день за днем, неделя за неделей, месяц за месяцем. Жизненное пространство у Марины было очень коротким: барак – больница, больница – барак. Двести шагов – не более. Но мир ее души был необыкновенно велик. В ее душе жил Бог. От повседневного общения с Богом ее посещает просветление, отступают уныние и безысходность. И радуется душа всему: солнечному лучу и дождевым потокам, кратковременному, но пышно рассветшему колымскому цветку, радуется тому, что где-то растет ее сын и тому, что каждый день она делает добро людям и никому не делает зла. Мир ее души живет, обогащается. Страдания просветляют ее, делают чище. Что ей зона, что ей вышки, что ей звериные оскалы охранников? Душу не заточишь в зону.

Сдав Нелли Васильевне дежурство, она по обыкновению еще часа два проводила в лаборатории, где колдовала над пробирками. Крупнейшими медицинскими светилами под руководством профессора Шафранского в лагерных условиях шли неутомимые поиски, были открыты и применены для лечения острых форм туберкулеза такие эффективные препараты как паск еще задолго до их открытия в медицинских научно-исследовательских институтах. Ведь в лагерной лаборатории искали и находили не ради сталинских премий, а по велению души и сердце ради спасения людей. Безвестными остались эти подвижники, как повелось на Руси, и только спасенные ими люди рассказывают легенды о них и проносят их светлый образ до смертного часа. Ежедневное общение с такими людьми было праздником для души Марины и скрашивало ее однообразную жизнь.

В средине июня выписали Бориса Полищука с рекомендацией профессора – использовать как перенесшего тяжелую операцию на легких работах. А где на Колыме легкие работы? А если и есть, то не для поэтов и инакомыслящих, а для уголовников. Эти не так опасны. Прощание было коротким и горьким. Профессор попросил поберечься, не охлаждать организм, получше питаться, не курить и не пить ничего спиртного. Борис улыбнулся одними губами, выдавил:

– Постараюсь, доктор. Спасибо вам за все.

Марине он протянул тонкую ученическую тетрадку и глядя куда-то поверх ее головы, сказал дрогнувшим голосом.

– Возьмите, Марина Николаевна, на память. Это – стихи, посвященные вам.

Круто повернулся и зашагал, ни разу не оглянувшись, к воротам, где уже подкидал конвой и стояла группа съежавшихся зэков.

По слухам, долетевшим до Марины попал он на прииск Золотистый на подземные работы. И Марина предчувствовала, что ушел он на гибель, что долго он не протянет, вместо "получше питайся" будет голод, Каменная пыль, сырость и подземные сквозняки быстро сведут на нет все усилия профессора Шафранского продлить жизнь этому талантливому и благородному человеку, этому большому ребенку. И предчувствия скоро сбылись. Больной с переломом ноги из Золотистого рассказал Марине, что Борис Полищук работал с ним в одной смене, жил в одном бараке и умер месяц назад на работе, в забое – хлынула горлом кровь и погас он как свеча, на которую дунула струя ветра. В лагерях склонны к образным романтическим сравнениям.

Ко многим ссадинам в сердце Марины добавилась еще одна, незаживающая. Она помолилась о спасении души раба божьего Бориса и понадежнее спрятала тетрадку со стихами, посвященными Марине Калиновской – первой и последней любви поэта.

Глава XI

Пышно и дружно цвели той весной в Бересклетовке сады. Рано