Горькая рябина - Василий Дмитриевич Оглоблин

за весну и лето много хлеба и денег, даже красную тряпочку дали, вымпел лучшему комбайнеру и пятьдесят рублей деньгами. Не пропадет Катерина и одна. И слава Богу, миновали те дикие времена, когда чудотворец Никита запретил держать селянам не только коров и коз, но даже курицу. Хрюкает в сарае у Катерины кабан центнера на два с лишним. Надо бы заколоть кабана на проводы Кастуся, да рановато еще, с месяц подержать бы до первых морозов.

Много дум у Катерины. "Напеку подорожников с фасолью и маком, капустой и картофелем. Кастусь любит пирожки с фасолью, с калиной и рябиной тоже его любимые."

Приподнялась на цыпочках, дотянулась до ветки, сорвала крупную ярко- пунцовую кисть, оторвала одну ягодку, разжевала. Во рту стало горько и вязко, словно высыпала на язык порошок демидрола, который фельдшер Онисим прописал ей от бессонницы.

"Отчего бы рябине быть такой горькой? – думала она, – и поливала в сухмень, и земля плодородная тут, и в затишку".

Ее мысли вспугнули быстрые шаги. Кастусь пришел веселый, на лице улыбка, ворот сорочки нараспашку, в волосах ветер гуляет как на делянке жита.

– О чем задумалась, бабусенька?

– Да вот думаю отчего ягоды на нашей рябине горькие-горькие аж вязы свело, – протягивая внуку повестку, сказала Катерина, – в армию тебя, внучек, забирают, думала тебе в дорогу подорожничков испечь с калиной и рябиной, а она горькая.

– Бабусенька, и вы уже расстроились. А отчего ей сладкой-то быть? Поглядите на нее, красавицу. Да ведь она словно в тюрьме сидит. С одной стороны – солнце ей загораживают стены хаты, с другой – почти весь день солнце застит своей пышной кроной клен. Ведь она бедная солнца не видит. А сладость и сочность в каждом плоде от солнца.

–й то, и то правда. Не подумала, когда садила. Два денечка погулять-то тебе осталось. Забрили молодца. Давай обдумаем, как проводы тебе повеселее устроить, чтобы от людей стыдно не было. Завтра утром Борьку надо заколоть. Колбас успею наделать, окорок испеку. Холодца наварим. Водки, вина возьмешь…

– Бабусенька, какие проводы? И зачем? Проводишь меня до дубовой рощи, котомку с подорожничками за плечо – и пошагал через лес в город, в военкомат. Вот и все проводы. А Борьку колоть еще рано, пусть поживет еще до нового года.

– Неладно так-то, Кастусик, люди осудят.

– Все, бабусенька, будет ладно. И какой может быть спрос с сироты? Подорожники – это другое дело. Напеки мне в дорогу с капустой, фасолью и луком с яйцами.

И обняв Катерину за плечи, увлек за собой в хату.

Трудным был для Катерины тот осенний вечер. Небо нахмурилось и посеялся мелкий нудный дождь. Рано сгустились сумерки. И сколько ни оттягивала Катерина, а надо было решиться и этим же невеселым мрачным вечером открыть внуку тайну его появления на белом свете, тайну, какую таила в себе и тщательно оберегала восемнадцать лет.

"Три года в моем возрасте – срок немалый, – думала она, подавая внуку миску борща, жареный на сале картофель и кружку варенца, – а вдруг умру за это время и останется мой Кастусь круглым сиротой, не будет знать ни отца своего, ни матери".

Присела на ослинчик у печи, подперла седеющую голову сухим кулачком, глядела как внук с аппетитом вечеряет. "Намерзся за день в поле, проголодался", – подумала, глотая слезы, сказала чуть слышно.

– Вот и ты покинешь меня скоро и останусь я одна-одинешенька как ущербный месяц на небе.

– Такая, бабуся, наша доля, все мы от рождения солдаты. Да вы сильно-то не горюйте, три года пролетят быстро и не заметите, как вот он я, Кастусь Калиновский постучу в оконце: бабуся, встречайте служивого.

– Ах, кабы оно было так, за три-то года, внучек: много воды в Днепре утечет, может быть и не дождусь тебя, соколика моего. И надо мне поговорить с тобой, внучек, о важном деле.

– Бабусенька, говорите, сколько ваша душенька пожелает, весь вечер буду вас слушать.

– Вот и ладно.

Катерина встала, пошла в свою боковушку, вышла с пакетом, перевязанным черной лентой. Села за стол.

– Вот слушай, Кастусь, что тебе сказывать стану, – развязывая шелковую ленту, начала она тихим скорбным голосом, – открою я тебе большую тайну. Ты уже взрослый и не сказать тебе об этом теперь я не могу. А вдруг умру без тебя.

И Катерина долго и подробно рассказала о начале войны, о своем квартиранте Вилли фон Вайсе, его друге Отто, о венчании в новогоднюю ночь в селе Богодуховка, о его рождении, о гибели отца под Черкассами, об аресте матери. Кастусь слушал, низко уронив голову и по его окаменевшему лицу скользили мрачные тени. Выслушав печальное повествование бабушки, он поднял голову и спросил:

– Значит мой отец фашист?

– Нет, нет, внучек, твой отец не был фашистом, он ненавидел и презирал фашистов. И его друг Отто фон Лени – тоже. Твой отец был благородным и честным немцем, высокообразованным молодым ученым, мобилизованным в войну и одетым в военную форму. Он даже живя у нас, работал над своей докторской диссертацией о жизни и творчестве великого русского писателя Бунина. Он прекрасно знал русскую культуру и литературу и любил русский народ. Нет, нет, Кастусь, твой отец был настоящим человеком, человеком с большой буквы.

Кастусь долго и задумчиво рассматривал фотографии матери и отца, листал уже поблекшие листочки писем. Сказал тихо:

– Если бы я полюбил немку, гречанку, испанку, татарку или турчанку я бы женился на ней. Любовь не знает границ, она общечеловечна. Другой фотографии отца нет? Чтобы не в форме.

– Нету, внучек. Больше ничего нет. Это все, что после него осталось.

– Спасибо, бабусенька, что вы открыли мне эту тайну. Спасибо. Теперь я знаю все. Спрячьте это все до моего возвращения. А немецкий я выучу и прочту эти письма. Я могу гордиться своим отцом?

– Конечно, конечно. Это был большой души и доброго сердца человек. И ты, как две капли воды похожи одна на другую – похож на него. У тебя и голос отцов, он тоже очень хорошо пел.

– Жаль, что я не могу взять с собой его фотографию. Я буду вспоминать его, смотреть на себя в зеркало и видеть его, я буду всю жизнь любить его, как любит его моя несчастная мама. А маму я все равно всречу и обниму. Правда ведь, бабуся?

– Кто знает, батюшка, что с ней деется. Сколько лет нет от нее весточки.

– Мама жива. Я верю в это. Просто ей запрещено этими варварами иметь связи с близкими, запрещено писать