Горькая рябина - Василий Дмитриевич Оглоблин

Марине пошел сорок третий год. Позади были двадцать лет и два месяца лишений и страданий, впереди – полная неизвестность. Будущее было таким же призрачным и туманным, как эта неизвестно куда ведущая дорога, переметаемая позёмкой, по которой неуверенно шагали теперь ее ноги, обутые в старые растоптанные кирзачи, подаренные ей вчера Александром Леопольдовичем, кирзачи, она это знала, оставшиеся после умершего в больнице зэка.

Марина с непривычки вздрагивала и оглядывалась при каждом почудившемся ей хрусте снега сзади себя. Но конвоя за спиной не было. Только бешено неслась, взвихриваясь, позёмка, мгновенно заметая ее след. Ей казалось странным и неестественным то, что вот она идет куда-то и нет за спиной штыка. Полузабытое чувство полной свободы и радовало, и пугало ее. Столько лет она выполняла бездумно только приказания и была подчинена чужой воле, а теперь надо было думать самой, что делать и куда направить свой новый шаг. Это было непривычно, напрочь забыто и пугало. Путь ее лежал в Ягодное, где находилось главное управление Севлага, где ей должны дать справку формы "А" об отбытии срока и освобождении. Из Ягодного она уже будет иметь право появиться в столице золотой Колымы – Магадане, а оттуда по воздуху попасть и на Большую Землю, в далекую и милую Полтавщину, где в какой-то неведомой ей Бересклетовке живут, должно быть, ее уже старенькая мать и взрослый, выросший без нее сын Кастусь.

Ее, обдав облаками снежной пыли, обогнали три грузовика, но ни один не остановился и не подобрал ее, одиноко шагазщую по убродной дороге. Вспомнив о страшной гибели своей подруги опошнянской Ольги Белолик, Марина поежилась и по спине пробежал неприятный озноб. Тогда тоже был март и тоже мела пурга. Вот почуют ее след волки, нападут ватагой и сожрут как Ольгу. Мартовский волк самый лютый волк. И она все чаще и чаще затравленным взглядом озиралась по сторонам и пристально всматривалась в белесый мрак, на пустынную дорогу. Заслышав гул мотора за спиной, она сошла на обочину и отчаянно замахала узелком. Большая груженая машина удивлению и радости Марины резко затормозила и остановилась. Из кабины показалась суконная зэковская шапка и хрипловатый прокуренный женский голос прокричал.

– Куда путь держишь, убогая?

– В Ягодное.

– Лезь в кабину, подвезу.

Марина, не помня себя от радости, забралась в теплую кабину и посмотрела на свою благодетельницу. Из-под вскинутой на затылок зэковской шапки выбилась густая рыжая шевелюра, бойкие и веселые глаза сверлили Марину.

– Мне показалось, что бабуся шлепает, а ты вон какая еще молодая и красивая. Освободилась?

– Освободилась.

– Долго в зоне ишачила?

– Долго. Со дня ареста сегодня исполнилось двадцать лет и два месяца.

– Да ты чо?

– Да, ровно цвадцать годочков и два месяца.

– Ого! За какие же грехи тебя, сердешную на столь упекли?

– За любовь.

– Да рази за любовь карают так жестоко? А, догадалась. Немца любила, политическая?

– Да.

– Ай-я-яй! Двадцать лет! Подумать только! Я вот шесть едва осиливаю. Бесконвойная уже. Один месяц остался.

– Рада за вас, – улыбнулась Марина, – как вас звать?

– Майкой. А тебя?

– Марина.

– Ну ничо, ничо, Марина. Уже отишачила. А сама-то издалека?

– С Украины. Город есть такой Хорол.

– Не слыхивала. Ну ничо, ничо. А была хоть с ним счастливая, али так, по глупости девичьей?

– Была. Очень счастливая, да недолго.

– Убили?

– Убили.

– Значит у тебя все было позаправдешному?

– Да, все было серьезно. Обоюдная любовь. В церкви были обвенчаны. Сын без меня вырос.

– И даже детки были. Значит, была счастливая, значит, не зря страдала двадцать-то лет. За большое счастье дорого платят. Ну, ничо, ничо, ты еще молодая, красивая, поживешь еще. С сыночком повидаешься, а там и мил дружка встретишь.

– Нет. Я однолюбка. Никого мне больше не надо, мужу буду верна до гроба.

– Ничо, ничо, жизнь покажет. Взыграет ретивое и забудешь мертвого-то. Мертвые они не обидчивы. Курить хочешь? У меня сигареты есть. Махорочные. Крепкие. Аж до печенок достает.

– Не курю.

– Ужли за двадцать-то лет каторги не научилась?

– Не научилась.

– А я, девка, смалю. Пачки на день не хватает. И спирт, когда в рейсе, похлеще любого мужика глушу. А ты интеллигентная.

– Какая интеллигентная? Сразу после школы взяли, девчокой еще. Все тюрьмы прошла.

– Ай-я-яй. Все золотые годочки коту под хвост. Ну, ничо, начо, Хвост трубой и выше нос. За красивую-то любовь и пострадать можно. А у меня вот ни любви, ни хрена собачьего не было, а отмолотила шесть годочков ни за здорово живешь. Домолачиваю. А я ведь из Ягодного-то в Магадан еду. Если успеешь обернуться одной ногой, то я и до столицы подкину. Нравишься ты мне, красивая шибко.

– Не знаю, – тихо ответила Марина, – там, наверное, одной ногой не обкрутнуться.

– Похоже, не обернуться. Там большие шишки сидят, все в золотых погонах, все важные, не подступишься. Мы для них навоз. Они поверх голов на нас смотрят как на пустое место.

Лобовые стекла забивало снегом. Дворники, посвистывая, работали беспрерывно. Метель разгуливалась. Позёмка взвихрилась ввысь. Теперь мело и кружило со всех сторон. Видимости совсем не было. Марину укачивало и клонило в сон. Заметив это, Майка посоветовала:

– Покимарь, покимарь. Утомилась, чай, пешочком-то топамши.

И свирепо крутила баранку, ловко ныряя в снежную круговерть, обьезжая колдобины и выбоины на еле видной заснеженной дороге.

В Ягодном Майка высадила Марину у подъезда главного управления Севлага и подмигнув, выпалила.

– Давай, девонька, оформляй все по-быстрому и жди меня. Я подпищу одну бумагу и через час заеду за тобой и поедем в столицу.

Но обкрутнуться одной ногой в Ягодном не удалось. Марина сдала свою справку об освобождении, выданную в Эльгене в зарешеченное окошечко, получив в ответ:

– Ждите.

И Марина, присев на обшарпанную скамью в тесном и полутемном коридоре, стала ждать. Через час появилась Майка.

– Ну, управилась?

– Сказали: ждите.

– Неделю, а то и месяц будешь ждать. Тут не спешат. Им не на пожар, сусликам разжиревшим.

– Поезжай, Маечка, наверное, не жди, не управлюсь я скоро.

Майка походила, походила вокруг машины, попинала ногой колеса, махнула рукой, села в машину и укатила, оставив в сердце Марины легкую грустинку, словно вихорьком от промчавшегося мимо экспресса опахнуло. Сколько в жизни Марины за двадцать каторжных лет было таких мимолетных встреч и скорых разлук, оставив в сердце на многие годы острую занозинку. Мудро сказано об этом у безымянного поэта, оставившего ей тетрадку с посвященными ей стихами: "Нам годы и годы в сердцах беречь тепло от пожатья рук, вся жизнь состоит