Горькая рябина - Василий Дмитриевич Оглоблин

уже поверженного во прах. Если вы, Марина Николаевна, думаете сразу получить по вашей справке об освобождении гражданский паспорт, то ошибаетесь. Вам выдадут временный волчий билет сроком на один месяц, а с этим дьявольским клеймом человеку закрыты все пути, все дороги в жизнь, он становится отверженным, изгоем. Вот почему я и осела здесь. В Москве мне делать было нечего, да меня и не пустили бы в мой родной город, где я родилась, провела детство и юность, где прожила половину своей жизни. Вот такие, милая моя, дела. Так что свобода ваша весьма относительна, приблизительна и условна, как все в нашем антинародном обществе, где правят бал ложь, насилие и имморализм. Извините, утомила вас своими разговорами.

– Ой, бабоньки, ой, родненькие вы мои, погляжу я на вас, на себя погляжу, а ведь жизнь-то наша прошла, пропорхнула мимо как залетная пташка, – говорила Нелли Васильевна, усаживая подруг за стол, уставленный закусками – дарами моря, где были и кета, и горбуша, и тихоокеанская сельдь и сайра, а посредине дымилось большое блюдо с горячими пельменями из оленины, – милости прошу, как говорят, чем богаты. Садитесь-ка за стол, завьем горе веревочкой. Марина, ты моложе всех – наполняй чарки.

– Больше горя – ближе к Богу, – садясь за стол, улыбнулась Лидия Кирилловна.

– Бог отверженных и несчастных любит, это верно, да ведь и пожить на земле было охота, жизнь-то одна, другой не будет. А я за свою жизнь не износила ни одной пары модных туфелек, ни одного модного платья. Коты, бахилы, кирзачи, пимы серые из грязи скатанные, фуфайки да бушлаты. А ножка-то у меня посмотрите какая, разве она для бахил? Ладно, давайте за свидание с подругой дорогой. До смерти рада, что и ты, Мариночка, не в зоне семь раз распроклятой, а на воле, с нами.

Вспыхнула над головами лампочка, в розовом шелковом абажуре. В комнате стало просторнее и веселее.

– Неля рассказывала, что вы в зоне, Марина Николаевна, мединститут окончили с отличием. Это правда? – вопросительно посмотрела на Марину Лидия Кирилловна. – это что-то новое, несовместимое, зона, звери охранники и институт.

– Да, почти, – рассмеялась Марина, – доктор медицины, профессор Александр Леопольдович Шаранский несколько лет упорно и настойчиво вдалбливал мне медицинские познания, а практика была большая и ежедневная. Очень сожалел, что не может дать мне диплома врача. Давайте выпьем за здоровье Александра Леопольдовича, великого подвижника и гуманиста. Прощаясь, он отдал мне рукопись "Записки лагерного врача". Потрясающей силы документ. Только не знаю, что мне с ней делать, ведь никогда не издадут.

– Придет время – издадут. А пока храните. Бережно храните. И будьте осторожны. За такую рукопись, если ее у вас обнаружат можете опять оказаться в зоне и надолго.

– Вы сказали придет время, что оно действительно может прийти?

– Безусловно. И скоро. Наш коммунистический строй прогнил до основания и скоро рухет как карточный домик. Здание развитого социализма построено на песке без фундамента, а такие здания недолговечны. У нас все держится на лжи и насилии, а у лжи короткие ноги.

Выпили за здоровье Александра Леопольдовича и всех – кто там невинно. Хозяйка и Марина раскраснелись, Лидия Кирилловна побледнела сильнее обычного.

– А вот мы сейчас проверим, строго посмотрев на Марину, сказала она, – глубину ваших познаний в медицине. Объясните мне, что такое амок? Я очень смутно представляю себе это.

– Если объяснить вам коротко, то амок – это внезапно возникающее психическое расстройство, резкое возбуждение с агрессией и бессмысленными убийствами. Это разновидность сумеречного состояния. Примеров вокруг нас бесконечное множество, начиная с наших вождей и кончая вохровцами в зонах. Амоку были подвержены Ленин и Сталин, их опричники, Уткин и большинство охранников. Психически здоровый человек никогда не сможет принимать участия в массовых расстрелах, казнях, в отрубании голов, расчленениях и прочих страшных злодеяниях.

– Вы, карина не только состоявшийся врач, но можете защищать диссертацию. Вот вам и тема: "Амок и развитой социализм". Редкая тема для научной диссертации, правда?

И засмеялась глухо, словно ее душил приступ кашля.

– Эх, отвяжись худая жизнь, привяжись хорошая, – вскочила из-за стола Нелли Васильевна и потянулась за гитарой.

– Что же мы споем, вдовушки горемычные?

– Вдовушка среди нас одна – Марина, а мы с тобой, Лида, живомужные

вдовы, вдовы при живых мужьях – предателях.

– Верно, Неля, верно, живомужние. Слово-то какое неуклюжее.

– А вот что споем.

Щипнула струны и запела.

Миленький ты мой,

Возьми меня с собой,

Там, в краю далеком

Назовешь ты меня женой.

Все подхватили. Пели, облокотившись на стол и подперев головы кулачками, пели душевно, искренне, глотая слезы. И последний ответ миленького:

Милая моя, взял бы я тебя,

Да в том краю далеком

Чужая мне не нужна…

перешел уже в рыдание. Рыдали три женских голоса, рыдала гитара, рыдала за окном вьюга.

– Ох, никому мы, бабоньки, не нужны, да и женщины ли мы? – со вздохом сказала Нелли, – женщина извечно была охранительницей добрых начал и здравого смысла в жизни, миротворица, продолжательница жизни на земле. Ее призвание – рожать детей, вскармливать и воспитывать их, быть хранительницей семейного очага. А у нас женщин превратили в рабочую скотину и в тупых, разжиревших, ограниченных жен опричников, генеральских и полковничих. Поглядишь на такую – чурбан неотесанный и вся в золоте, бриллиантах и мехах.

И захохотала.

– Делаешь примерку такой и нос на сторону воротишь, потом от нее как от кобылы прет. Спросишь: "Вы генеральша?" Ощерит золотой рот: "А как вы узнали? По мехам?" Нет, по ухам…

– Ослиным, – добавила Лидия Кирилловна.

– А ну их всех к лешему. Как сказано в Библии: "Они едят хлеб беззакония и пьют вино хищения, путь же беззаконных как тьма, они не знают обо что споткнутся".

– Споткнутся. И очень скоро. Вы верите в Бога?

– Верю. С младенческих лет. Не верят только дети тьмы и лжи. Давайте посмотрим телевизор. Я еще никогда не смотрела это чудо цивилизации, – попросила Марина.

Включили телевизор. На экране красивый и стройный блондин атлетического сложения пел нежным лирическим тенором "Гори, гори, моя звезда". Голос певца очаровывал. Марина, впившись взглядом в экран, побледнела. Липо ее стало белым как береста на стволе молодой березки. Она закрыла лицо руками и вскрикнула.

– Боже мой! Да ведь это же он, он!

– Кто он? – в один голос вырвалось у подруг.

– Он! Мой Вилли! Мой муж!

– Да как же он может петь, если он давно убит?

– Извините, я не совсем точно выразилась. Это Кастусик. Мой сын. Он как две капли воды похож на